жертвы дожидалась небольшая группа одетых во всё чёрное людей. Отличались они между собой лишь повязками на головах. У большинства повязки были жёлтыми, у некоторых – зелёными и только у одного – розовой. Под балкой между раскачивающимися трупами прохаживалась высокая фигура в белых, забрызганных кровью покровах до пят, вооружённая длинным кинжалом, больше смахивающим на огромную булавку.

Скакун видел, как Ромину подвели к человеку в розовой повязке, как тот одобрительно закивал и сделал нетерпеливый жест. Желтоголовые затолкали девушку на помост, где она, очевидно, упала в обморок, увидев обезкровленные трупы. Её подхватили, уложили на спину и перенесли верёвку с петлёй с шеи на ноги. Другой конец перебросили через балку, потянули – и вот уже новое тело покорно закачалось перед палачом вниз головой.

– Нет!! – крикнул одноглазый фултум, всё-таки увидевший то, чего не стоило видеть.

Белый палач отступил на шаг, поднял руку, неторопливо, со знанием дела нацелился и одним коротким движением пронзил Ромине горло своей ненасытной булавкой. Желтоголовые уже позаботились о том, чтобы под ней оказался пустой сосуд. Ромина не приходила в сознание, не знала, что с ней происходит, а потому не билась в конвульсиях, как остальные, и не доставляла своим убийцам ни малейших хлопот. Она просто молча умирала, отдавая им свою юную кровь, которая струилась горячим потоком по бледной шее и стекала с чёрных волос в узкое горлышко страшного кувшина.

– Тэвил! – не сдержался Скакун.

На сей раз ему никто не помешал. Макван лежал на боку и глядел широко открытыми немигающими глазами в серое небо, навстречу тихо падающему снегу. Квалу сжалилась над ним.

Как ни странно, никакого страха Скакун сейчас не испытывал. Он был воином, виггером, а виггеры для того и существуют, чтобы рано или поздно перебираться в чертоги своей гостеприимной повелительницы. Сегодняшняя их задача тоже не обещала лёгкого конца.

Когда обозы полыхнули, и пламя стало весело перепрыгивать с одного на другой, он даже удивился, что всё так гладко получилось. Пятеро переодетых во вражеские доспехи отлично постарались. Скакун видел, как они встречают ни о чём не подозревающих противников, пытавшихся чем попало сбить огненные языки ярости, и рубят им головы и руки, давая пожару посильнее разгореться. Сами они были, пожалуй, обречены, поскольку врагов, несмотря на усилия безперебойно стрелявших из укрытия арбалетчиков Натмита, становилось с каждым мгновением всё больше, так что рано или поздно они не могли не понять, кто мешает им бороться с огнём. Однако остальные брегоны пока что безпрепятственно могли отвести своих людей подальше и с чувством блестяще выполненного долга вернуться в замок за новыми приказами.

Увы, Варран оказался иного мнения. Скакун всегда догадывался, что, несмотря на отсутствие собственной семьи, женщины в его жизни играют слишком большую роль. Варран спохватился, что в пылу начавшегося сражения не может отыскать свою ненаглядную Ромину, и Скакуну, чей десяток уже бросил изображать вражеских стражников в круглых шапках, пришлось спешить ему на помощь. Некоторое время маскировка позволяла им вводить врагов в заблуждение, однако ничто не длится вечно, и скоро остатки их сотни уже бились спина к спине в окружении всё прибывающих противников. Уже тогда Скакун распрощался с жизнью и сражался так, как если бы каждый взмах мечом был для него последним. На его глазах пал Варран, пронзённый сразу двумя копьями налетевшей откуда-то сбоку конницы. Он видел, как лихое побоище постепенно превращается в скучное избиение горстки его изможденных и израненных сотоварищей значительно превосходящими силами, озлобленными потерей обозов. Потому что пламя бесновалось ещё и тогда, когда на Скакуна сзади навалились те, кому удалось ранить стрелой до сих пор прикрывавшего ему спину Маквана, и их обоих скрутили и таким образом взяли в позорный плен. Остальным виггерам повезло больше. Никто из них не поднял руки, сдаваясь на волю победителя, никто не выронил оружия и не попытался бежать с поля боя. Полегли все, за исключение Скакуна, умирающего Маквана, фултума с выбитым глазом, и ещё двух сверов, которых оказалось проще связать по рукам и ногам, нежели достать мечом под искусными доспехами. Только когда их тащили сюда, к этому жаркому костру, он краем глаза видел, что врагам удалось спасти остатки обозов, забросав огонь снегом. Варран был бы доволен. Интересно, что там нынче думают в замке?

– Нас осталось четверо, – зачем-то сообщил он остальным, подумал и добавил: – Если кто хочет, сейчас самое время высказаться.

– Сегодня был славный денёк, – отозвался один из сверов. – Мне и моему мечу давненько не было так весело и сытно.

Фултум плакал, вытирая кулаком кровь с единственного глаза.

– А ты что скажешь?

Поскольку усадили их вокруг костра, второго и последнего свера Скакун не видел. Парень молчал, вероятно, тоже потрясённый увиденным.

– Дело твоё. – Скакун поёжился. – А по мне так настало время славить героев. – И он запел низким голосом ту песнь, которую давно знал наизусть, но надеялся услышать ещё через не один десяток зим. Были в ней и такие слова:

Нас закалили зимние стужи,

Ветры, и ливни, и зной.

Наши тела превратились в оружье,

Гибель – в дорогу домой…

То была сильная песня, сильная и звучная, как подвиги, которые совершали воспеваемые в ней герои прошлого. Её знали все, кто когда-либо надевал на себя ратные доспехи и переступал порог замковых стен, чтобы верой и правдой служить Вайла’туну. Этой песней провожали в последний путь павших героев настоящего, отдавая дань их доблести и решимости пожертвовать самым дорогим ради спасения ближнего.

Скакун пел и наблюдал, как его товарищи поднимают головы и неровным хором подтягивают:

Мы умираем, чтоб жить безконечно

В памяти тех, кто придёт

Следом за нами, и славою вечной

Наш озарится уход…

Те люди, которых принесли в жертву испусканием крови, не были виггерами, размышлял Скакун, не прерывая пения, хотя их уже услышали окружающие и начали угрожающе подтягиваться, вынимая мечи и натягивая арбалеты. Там были простые вабоны, которых нападавшим удалось взять в плен перед началом снегопада. Мужчины и женщины, раздетые донага и подвешенные за ноги, они, как правильно заметил Макван, стали частью какого-то дикого обряда, смысла которого Скакуну никогда уже не постичь. Что это? Кара? Возмездие? Искупление? Может быть, за то, что виггеры, и его сотня в том числе, чинили в разорённых стойбищах шеважа по всему Пограничью? Ведь они тоже не получали указаний сохранять жизни стариков, женщин и даже детей. Стойбище считалось очищенным, когда с деревьев срывались все гнёзда для ночлега, а дикари оставались гнить сваленными в одну большую кучу посреди поляны, служившей им когда-то домом. Тогда он не задавался вопросом, правильно ли поступает. У них всегда был приказ, а дикари отказывались умирать добровольно и оказывали посильное сопротивление. Некоторые сверы гибли, исполняя свой долг, и тогда уничтожение шеважа превращалось для их товарищей в насущную необходимость, чтобы потом иметь хоть какую-то возможность оправдаться перед родственниками павших. Но они никогда не устраивали из убийства зрелищ.