– Твое благородие, чего ты снова придумал? – тревожно посмотрел на Владимира Булкин.

– Макар, я давно это придумал и лишь ждал удобного момента. Ты разве не помнишь, как сам мечтал оказаться возле дома своей супруги, Груни. На детей посмотреть, ее проведать.

– Мечтал… Так ты же сам меня отговаривал. Сказал, что, дескать, мы – навы. И что нами можно только детей пугать.

– Отговаривал, пока самому острая нужда не вышла, – Владимир опустил глаза. – Мне надо побывать в том мире, где живые, в селе Большое Михайлово.

– О! А где такое?

– Волховский уезд, Орловской губернии.

– А что там? Ты же в Нижегородской жил.

– Жил.

– Но и в Орловской, получается, что жил. У меня сын там остался. И не только…

– Вон оно что! Понимаю. Ты раньше мне про сына не сказывал.

– Так вышло.

– Оно и понятно. Я тоже по дочуркам скучаю.

– Мне сказали, что в том мире мы можем быть разными: видимыми и невидимыми. Но каково это на деле – нам до поры неведомо.

– А вот заодно и проверим. Я, Володя, готов всей душой. Ты знаешь, что я с тобой – хоть куда – в огонь и в воду. Все одно – сиднем сидеть тошно.

Родион Николаевич внимательно слушал товарищей, но при этом все время молчал. Его глаза казались немного грустными.

– Господин учитель, Родион Николаевич, если вы с нами не пойдете, я вас пойму и осуждать не стану, – с участием сказал Махнев.

– Вы угадали, Владимир Иванович, что ваше предложение вызвало в моей душе в некотором роде замешательство. Я вот слушаю вас с Макаром и все более понимаю, какую никчемную жизнь я прожил. У Макара были дети и супруга, у вас оказался – сын. А я? Никому при жизни не был нужен, а после смерти и тем паче. Поверите, за помин моей души даже ни разу никто не помолился. Только квартирная хозяйка замахнула стопку водки, и то ее мысли притом были ой как далеки от моей персоны. Она думала, как бы половчее продать мои вещи: фрак, книги, чемоданы. Вот и все. И получается, что у меня нет причины стремиться в тот мир, из которого я недавно убыл. Ну, не к квартирной же хозяйке упырем эдаким показаться? Напугать ее? А смысл? Это тогда мне было обидно, что она меня в гроб положила в рванине, а сейчас, поверьте, все это стало таким для меня мелким и пустяковым, – Травин улыбнулся. – Но, Макар Тимофеевич, Владимир Иванович, вы даже представить себе не можете, насколько оказавшись здесь, я стал счастливейшим человеком.

– Вот те раз! – присвистнул Макар.

– Я объяснюсь. Ни разу при жизни я не имел ни одного настоящего друга. Студенческие годы не в счет. Они пролетели без следа. И легкая дружба, полная высокопарных, но пустых клятв, присущих лишь неопытной юности, растаяла, как дым. Ни разу во зрелой поре я не общался с мужами, кои были бы со мной настолько искренны и добры, как вы, други мои, – по щеке Травина потекла непрошенная слеза. – Наоборот, на службе, мне чаще улыбались в глаза, а за спиной моей сплетничали, осуждали и делали гадости. Я ни одному человеку не мог открыться душою. Все мои откровения, кои я по неопытности смел допускать в обществе, выходили мне такими непредсказуемыми каверзами, что я изумлялся коварству и широте человеческой смекалки по части подлости.

– А вот тут ты, братец, прав, – рука Макара легла на плечо учителя. – Сам не раз обжигался. Только я покрепче твоего буду, и давно людишкам-то не верю. Меня моё ремесло к тому приучило. У нас, коли ухо не станешь востро держать, так вмиг облапошат. Я был еще мальцом, а мой дядька мне крепко эту науку в голову вбил.

– А я, словно дурашка, вначале был полон иллюзий. Но меня за них жестоко наказывали. Учили! Поймите друзья, я никогда не испытывал настоящей мужской дружбы. Мне кажется, что я только здесь ее обрел. И поэтому, я готов идти с вами, как и Макар, хоть на край света. Разве вы могли помыслить об ином? Неужто допустимо вам было представить, что я могу отсидеться в безопасном месте?

– Спасибо, Родион Николаевич. Вы растрогали меня до глубины души, – молвил Владимир.

– И меня, – подозрительно сдавленно ответил Булкин. Он сжимал зубы и покусывал красноватый кулак, чтобы не пустить слезу.

– Если быть до конца честным перед вами, то я стремлюсь к сыну, рожденному уже после моей смерти… – признался Махнев.

– Это как? – спросил Булкин.

– Урок последний уж больно не прошел для меня даром. Не пытайте вы меня до поры. Может, после расскажу. Но мне очень надо повидать моего сына и … еще одного человека. Это – мужчина. Его зовут Михайлов Роман Алексеевич.

– Эк, тебя, Володя, прихватило… Ну, что ж, бывает. А я проснулся, и тут же забыл все. Ни о ком душа не болит.

– Признаюсь, и я отделался лишь легким испугом в этот раз. Вроде и явь, а вспоминается как сон, – вторил Булкину Травин.

– А вот я вляпался так, что до сих пор сердце, словно кровью истекает, – протяжно вздохнул Махнев.

– А это наш архонт, видать, постарался. Ты ж его любимчик, вот он и намутил тебе на всю катушку.

– Видать, да. Признаюсь, что есть еще одна душа на ТОМ свете, которая любила меня при жизни. Это – моя кузина, Глафира Сергеевна. Я поступил с ней подло… Даже вспомнить тошно. Но пока не к ней я иду. Не готов я до времени ее видеть. Хотя, часть моей души хранит к ней огромное чувство. Я очень устал, и многое перемешалось в моем сердце. Но сегодня только сын… Верите? Руки ноют и стынут, так подержать его охота. Спать не могу, – Владимир не выдержал и заплакал.

– Сволочи! – Макар сжал кулаки. – Спалить бы это царство-государство с его хитроумными каверзами.

– Не стоит, Макар. Мы заслужили то, что с нами происходит. Если честно, я думал, что еще хуже будет. Думаю, что пора нам от слов перейти к делу. Пошли к дому Кюхлера.

Друзья поднялись с поваленной березы. Как только они пошевелили траву, в воздух взлетели сотни блестящих мотыльков с прозрачными крылышками. Макар махнул рукой и ухватил за длинную косу одну из крохотных летуний. У него на ладошке, моргая голубыми глазками, сидела испуганная бабочка в простонародном ситцевом сарафане и кокошнике.

– Лети, дурёха, – Макар разжал руку.

Бабочка мило улыбнулась и помахала друзьям ручкой.

Незаметно троица вышла из леса. Теперь они шли по дороге, покрытой хрустящим терракотовым гравием. Слева, все