У меня с этим сложно. Снова придётся говорить трудновыговариваемые слова, только на этот раз не Князеву, а папе. Но собрав всю решительность и смелость, признаю́сь:

— Я задолжала тебе извинения.

— Да? — Папа недоверчиво поднимает смоляную бровь. — Когда я тебе такое сказал, ты сбежала из кафе, швыряя кружки.

— Та кружка сама разбилась. — Воспоминания заставляют меня поморщиться. — Но, если хочешь, я могу извиниться и за это.

Он улыбается. Не так, как улыбался последние три года, а так, как раньше, когда, успокаивая меня в детстве, дул на мою разбитую коленку и говорил, что до свадьбы она обязательно заживёт.

— Не надо извинений, Ниса, — вздыхает отец. — Мне будет достаточно, если ты просто не будешь больше мучить меня трёхлетним молчанием.

А я-то думала, что он те три года не заметил даже. Но папа редко проявляет эмоции. Уметь держать лицо при любых обстоятельствах — издержки его профессии.

— Всего-то? А вызовы к директору? Драки? Плохие оценки? Поступление?

Папа что не понял, что у него карт-бланш? Что его дочь настолько искренне чувствует себя виноватой, что готова прямо сейчас стать пай-девочкой, по одному только щелчку его пальцев? Но он продолжает улыбаться так, как будто понял:

— Я прекрасно понимаю, что ты растёшь, Ниса. Что противостоишь всему миру, узнаёшь и пробуешь новое, ошибаешься, оступаешься, учишься быть взрослой, ищешь себя. Думаешь, я был паинькой в твоём возрасте? Жаль, ты была слишком маленькой, когда не стало моих родителей — уж они бы тебе рассказали. — Он прерывает монолог, позволяя официанту расставить на столе принесённые блюда, а как только тот уходит, продолжает: — Оценки? Разве раньше тебя хоть раз ругали за двойки? Мы с Олей всегда придерживались позиции, что учёба — не главное. Поступление — тоже, на самом деле — ерунда. Забудь про то обещание. Ты можешь стать кем захочешь, Ниса, а мы с мамой тебя поддержим.

Не замечая остывающую на тарелке пасту, смотрю на папу во все глаза. Так это у меня получается… карт-бланш?

— Я стану юристом, пап. Не потому, что пообещала тебе тогда. Потому что сама этого хочу.

Думала, он обрадуется. Поддержит. Возможно, даже будет в восторге. Но папа какое-то время задумчиво ковыряет вилкой салат.

— Ты хочешь? Или этого хочет Елисей Князев? Тебе же вообще программирование нравилось? — наконец скептически выдаёт он.

Я или Лис? А разве есть разница? Я просто читаю знаки.

— За время подготовки к проекту он успел заразить меня этой идеей. И я вдруг поняла, что право — это по-настоящему интересно. И что у меня может получиться. Знаешь, я не вижу себя программистом. А юристом — вижу.

Вот теперь он доволен. И, кажется, даже горд.

— Хорошо. Ты ведь знаешь, что можешь рассчитывать на мою помощь?

— Знаю, пап. — Я опускаю глаза в тарелку, потому что ей проще признаться: — И мне эти три года тоже тяжело дались.

Из ресторана мы выходим в приподнятом настроении. А когда папа останавливает машину у дома, я, поддавшись порыву, обнимаю его на прощание и бормочу, что люблю.

Папу я правда люблю и больше не злюсь. Но ещё это своеобразная тренировка. Оказывается, признаваться в чувствах почти не страшно. Он треплет меня по волосам и смеётся:

— Я тоже люблю тебя, Ниса.

И после этих слов в груди тепло, как от чашки горячего чая. Надеясь, что когда Лис напишет, я сумею признаться ему с той же лёгкостью, я собираюсь на тренировку. Впервые после долгого вынужденного перерыва. Спортврач дал разрешение, с учётом того, что тренировки должны быть облегчёнными и будут прекращены при малейшем ухудшении самочувствия.

Тим тоже получил справку, только ему для этого пришлось пройти целую комиссию — мы пересеклись с ним в поликлинике, но Шестаков оскорблённо отвернул лицо, делая вид, что мы незнакомы, а я театрально закатила глаза, делая вид, что он придурок.

Но я права — на тренировку бывший спарринг-партнёр тоже приходит.

— Чтобы даже не подходили друг к другу, ясно⁈ — хмурится сэмпай, переводя взгляд с меня на Тима.

Он всё ещё зол. История о нашей эпической битве — строго секретная, поэтому, разумеется, всей школе о ней известно. Не удивлюсь, если кто-то из учителей даже видео Андрею Владимировичу показал, не преминув ляпнуть что-нибудь вроде «вот чему вы их там учите на своём карате». Поэтому мне честно стыдно. И за вот это всё, и за то, что проиграла. Поэтому искренне опускаю глаза в пол, в то время как Шестаков, наоборот, гордо задирает вверх подбородок.

Но на тренировке он действительно старается держаться от меня подальше. Демонстративно игнорирует, но я этому даже рада. Приятно размять мышцы после долгого застоя — удовольствие, сравнимое с летним днём на морском берегу. Энергия наполняет меня, как тот самый стакан с водой. Только теперь эта вода — розовая, как жвачка, или как любовь.

В спаррингах со мной Костя Киреев работает осторожно и, в основном по корпусу. Об этом даже просить не пришлось, он и так понимает, а когда я благодарю, усмехается:

— Выздоравливай, Романова, без тебя было скучно.

И после тренировки я почти не устав, направляюсь в раздевалку, когда меня останавливает сэмпай:

— Ниса, подойди на минутку.

Остальные ребята расходятся, Тим тоже исчезает, напоследок скользнув по мне любопытным взглядом.

— Скажи, мне есть о чём переживать? — спрашивает Андрей Владимирович, когда кроме нас в пустом зале почти никого не остаётся.

Склоняю голову к плечу, оказавшись не готова к такому вопросу. Он мог спросить конкретнее, но спрашивает именно так. Поэтому вынуждена уточнить:

— Вы о чём?

— О том, что два моих борца подрались за пределами татами. — Он скрещивает на груди руки. — И не просто подрались, но и нанесли друг другу увечья. Я ведь должен был что-то предпринять, чтобы этого не случилось, но не предпринял. И судя по всему, конфликт между тобой и Шестаковым никуда не делся. Спроси я Тимура, он точно ответил бы, что со своими разногласиями вы разберётесь сами, но я спрашиваю у тебя.

Он винит себя, вот в чём дело. Я вздыхаю и отвожу взгляд:

— Строго говоря, я не наносила увечий Тиму, но это нисколько меня не оправдывает. И если кто-то и мог что-то предпринять, чтобы предотвратить ту драку, так это мы сами, но мы не сумели. — Нахожу в себе силы,