class="p1">Адам казался потрясенным и напуганным… но вместе с тем ему вроде бы стало легче.

– Я не сумасшедший, – проговорил я.

Адам снова посмотрел в колодец полой лестницы.

– Гляди!

Вне себя от смятения, я увидел, как на поверхность всплывает новый предмет – еще одна кость, и не просто кость, а вторая грудная клетка.

– Адам… – Слова застревали в горле, я мог только хрипеть.

Мы стояли и смотрели, как на поверхность поднимаются бессчетные кости – барахтаются в воде, как яблоки в ярмарочной бочке, теснясь в полом остове лестницы. Там были черепа. Крохотные.

…Вспоминая об этом, я закрыл ящик и поднялся наверх. Меня ждал вкусный ланч.

Животные. Кости животных. На одном из скелетов побольше даже остались клочки ошейника, почерневшие от ила. Маленький латунный бейджик тускло мерцал на свету. И все же я сумел различить надпись: Чемберлен.

– Постой, – сказал Адам. – Что это?

– Братская могила зверушек Илайджи Дентмана, – ответил я. А потом рухнул на ступеньки, не в силах держаться на ногах.

Одной рукой Адам схватил меня за плечо – не дал упасть в холодную, черную воду.

Той ночью Джоди вернулась домой. Я пообещал ей все бросить и забыть об этом. Что-то внутри у нее сломалось, и она заплакала в моих объятиях. Сначала я испугался, но потом, прижимая ее к себе, чувствуя, как она содрогается от рыданий, понял: все наладится. Джоди нужно было выплакаться, и я не стал ей мешать. В этот момент я неожиданно понял, что уже давно не обнимал жену.

(Две ночи спустя на город обрушилась ужасная гроза и разрушила хлипкую плывущую лестницу. К утру от нее остались только белые, словно кости, доски, запутавшиеся в оледеневших тростниках.)

Я несколько дней ничего не писал – якобы из-за кошмарной простуды, которую подхватил, барахтаясь в ледяной воде озера, а на самом деле – потому что хотел провести время с Джоди. Мы занимались любовью несколько ночей подряд. Ходили в кино, как влюбленные школьники. Я помогал редактировать черновик ее диссертации. В день Святого Валентина купил ей цветы и шоколад, а она приготовила мое любимое блюдо – запеченные макароны, и мы смотрели старые фильмы Вуди Аллена до самого утра. Недели после моего нервного срыва и разрушения плывущей лестницы были просто идеальными.

А потом в один из дождливых дней позвонил Эрл. Он заявил:

– Сынок, ты чертов гений!

И все закрутилось вновь…

Глава 30

Когда я прибыл в бар Туи, морось сменилась сильным дождем, оставлявшим кратеры в серых сугробах на обочинах Мэйн-стрит.

Вчера Эрл встретился со мной у двери своего дома и с почти детским восторгом протянул мне желтоватый, как сыр, конверт, заклеенный упаковочной лентой. Внутри трейлера лаяли собаки.

– Поверить не могу, что это сработало, – сказал я, взвешивая конверт в руке. – Мы рисковали. Я не думал, что у нас хоть что-то получится.

– Я сказал им, что состою в профсоюзе и что нам нужны документы для предстоящего аудита. Как ты и говорил. – Старик ухмыльнулся, как человек, только что разгадавший тайну. Был бы он помоложе, уверен, что он бы прыгал от радости. – Они купились.

– Попались, как рыба на крючок, – сказал я. – Слушай, я знаю: ты журналист. Могу ли я, не оскорбляя тебя…

Он меня оборвал:

– Я не напечатаю ни слова, пока ты не скажешь.

– Спасибо… – Я пристально посмотрел на конверт, который он мне дал.

– Ты знаешь, что это, – ровно сказал Эрл.

– Конечно, – ответил я. Мы оба понимали, что это значит. – Конечно…

Я прошел по посыпанному опилками полу «Текилового пересмешника» и сел за пустой стол у задней стены. С моего стула был виден выход. В музыкальном автомате звучало грустное кантри, и несколько постоянных посетителей, сидевших у бара, повесили головы. Дождь стучал по жестяной крыше и струился по стеклам. Заведение выглядело пустым и блеклым, как разоренная вандалами могила. Я посмотрел на часы.

Туи Джонс, вытиравший стакан полотенцем, подошел к столу.

– Одна из немногих заблудших душ, осмелившихся бросить вызов дождю, – заметил он. – Что будешь?

Я попросил принести стакан воды и сразу же его осушил. Заказал джин с тоником, чтобы не вызывать подозрений. Его я решил не пить – поставил рядом с конвертом, который получил от Эрла. В музыкальном автомате грустное кантри сменилось старой, но бодрой мелодией Чарли Рича[137]. На противоположной стене картины в рамках из блейковских «Песен невинности и опыта» казались иррациональной аномалией, невесть как просочившейся в весьма приземленный сон. Я задержал взгляд на репродукциях «Мальчика потерянного» и «Мальчика найденного».

Пришел Адам. Его промокшие под дождем волосы липли к голове; он подышал на руки, чтобы согреть их. Брат заказал в баре пиво, подошел и сел за стол напротив меня. Он был в штатском – штанах хаки, старомодном свитере с американским орлом, холщовом пальто с вельветовыми рукавами и воротником – и выглядел невероятно уставшим.

Я улыбнулся ему, изо всех сил стараясь вести себя непринужденно.

Притворившись, что хочу повидаться с братом, я позвонил ему утром и попросил выпить со мной пива в «Пересмешнике» после работы. Не стал ничего говорить ни о конверте Эрла (теперь он лежал у меня на коленях), ни о его содержимом. Решил, что посижу здесь, непринужденно болтая с братом, и подожду, пока не почувствую: время пришло.

Мы с Джоди пережили мой маленький кризис – «случай», как я его называл, – и нервный срыв на плывущей лестнице; брат тоже поддержал меня. Искренне или просто потому, что так надо, мы снова были братьями. Я понимал, что мои планы на вечер и конверт у меня на коленях могут разрушить наше хрупкое согласие, но надеялся, что этого не случится. Будь у меня хоть малейшие сомнения по поводу его содержимого, я бросил бы его в камин и никогда больше не говорил с братом о Дентманах.

– Ты выглядишь лучше, – сказал Адам, глядя на меня поверх своей пинты. – Как самочувствие?

Простуда прошла у нас обоих (после дня на плавучей лестнице Адам тоже заболел). А еще я побрился и подстригся.

– Теперь мне получше, – ответил я. – Чувствую себя крепче.

На миг я задался вопросом, слышит ли он нотки тревоги в моем голосе.

Минут через пять – как раз вовремя – дверь бара с грохотом распахнулась. Широкоплечая фигура Дэвида Дентмана показалась в дверном проеме на фоне грозового, стального неба. Разбрызгивая дождевую воду, Дентман шагнул внутрь; толстое вельветовое пальто подчеркивало его массивность. Дверь хлопнула у него за спиной. Кроме нас с братом никто на него не взглянул.

Сперва Адам ничего не сказал. Даже не