стояли кованые фонари — днём они не горели, но их стеклянные колпаки, выдутые гномьими мастерами, сияли на солнце, как драгоценные камни.

Повсюду кипела жизнь. Торговцы расхваливали свои товары, и их голоса сливались в многоголосый хор. Ремесленники работали прямо в открытых мастерских, выходивших на улицу: кузнец в кожаном фартуке бил молотом по раскалённому металлу, и снопы искр разлетались во все стороны; гончар за гончарным кругом лепил из глины кувшин, и его руки двигались плавно, завораживающе; ткач за деревянным станком перебирал нити, и узор рождался прямо на глазах. Дети носились друг за другом, лавируя между прохожими, и их смех эхом разносился по улицам. Собаки — большие, лохматые, похожие на волков, — лежали у порогов или бежали рядом с хозяевами, высунув языки.

Воздух пах свежим хлебом, жареным мясом, пряностями и цветами. Цветы продавали с лотков, и их аромат плыл над улицами, смешиваясь с остальными запахами. Здесь были розы, пионы, лаванда, но попадались и незнакомые Лианне цветы: одни светились изнутри, как тот мох в саду, другие пахли так сладко, что кружилась голова, третьи меняли цвет лепестков прямо на глазах — от белого к голубому, от голубого к розовому.

Лианна крутила головой, не в силах насмотреться. Дома здесь были не просто зданиями — они были частью природы, продолжением леса. Многие из них были вырезаны прямо в стволах исполинских деревьев, чьи кроны уходили в самое небо. Окна светились в толще коры, и стёкла в них были не простыми, а цветными — синими, зелёными, золотыми, — так что дом казался украшенным драгоценными камнями. Из труб поднимался дымок, и он пах не гарью, а сушёными травами и смолой. На ветвях, нависавших над улицей, сушились связки грибов и пучки трав, покачиваясь на ветру.

Другие дома были сложены из белого камня, добытого в горах. Их стены были увиты плющом и диким виноградом, который осенью, наверное, краснел, как пламя. Окна — большие, стрельчатые — были распахнуты настежь, и оттуда доносились звуки: женский смех, детский плач, песня, которую кто-то напевал, занимаясь домашними делами.

На перекрёстках журчали фонтаны. Их чаши были высечены из цельного камня, и вода в них была такой прозрачной, что виднелись камешки на дне — разноцветные, отшлифованные потоком. Вокруг фонтанов сидели люди: кто-то отдыхал после долгой дороги, кто-то набирал воду в кувшины, кто-то просто наслаждался прохладой. У одного из фонтанов старик рассказывал сказку собравшимся детям, и его голос, скрипучий и добрый, разносился над площадью.

— Это удивительно, — прошептала Лианна, останавливаясь у фонтана и глядя на прозрачную воду. — Всё такое... живое. Даже дома. Даже камни. Я никогда не видела ничего подобного.

— Мы не строим, мы выращиваем, — ответил Эйнар, останавливаясь рядом с ней. — Деревья здесь растут так, как им указывают. Это древняя магия, которую оборотни знали ещё до того, как появились люди. А камень... камень поёт. Если приложить к нему руку, можно услышать его голос. Хочешь попробовать?

Она кивнула и приложила ладонь к каменной чаше фонтана. Камень был прохладным и гладким, как шёлк. И вдруг она почувствовала: он дрожит. Едва заметно, как струна. И в этой дрожи был звук — низкий, глубокий, как далёкий гул колокола.

— Он поёт! — выдохнула она. — Я слышу!

— Камень помнит, — сказал Эйнар. — Всё, что происходило вокруг него. Всех, кто прикасался к нему. Он живой, как и всё в этом городе.

Они прошли через Рыночную площадь — огромную, вымощенную белым камнем, который на солнце казался не просто светлым, а почти светящимся, словно в него вплавили лунные лучи. Площадь была круглой, как амфитеатр, и со всех сторон её обступали дома с арочными галереями на первых этажах. В тени этих арок прятались от солнца торговцы, а над ними, на вторых и третьих этажах, с балконов свешивались ковры и гирлянды из сушёных цветов.

В центре площади, на возвышении из трёх каменных ступеней, бил фонтан. Он был устроен хитро: вода вырывалась не из одной чаши, а из десятка трубочек, спрятанных в каменных фигурах волков, расставленных по кругу. Волки были вырезаны с такой точностью, что казались живыми — их морды были обращены к центру, а из раскрытых пастей лилась вода, сверкая на солнце, как расплавленное серебро. Вокруг фонтана сидели люди — кто на корточках, кто на расстеленных плащах, — отдыхали, ели, смеялись.

Чего здесь только не было. Лотки со специями — шафран, корица, кардамон, имбирь, перец, — лежали горками в деревянных плошках, и их ароматы смешивались в один, густой и пряный, от которого щекотало в носу и хотелось чихать. Прилавки с тканями — шёлк, бархат, тонкая шерсть, — переливались на солнце, как река. Один из торговцев, высокий смуглый человек в тюрбане, развернул перед покупательницей отрез бирюзового шёлка, и ткань заструилась в его руках, как вода. Корзины с фруктами и овощами громоздились пирамидами: яблоки, груши, сливы, виноград, орехи, тыквы, репа, морковь — всё такое свежее, будто только что с грядки. Глиняные горшки, расписанные яркими узорами — синими, жёлтыми, зелёными, — были составлены в ряды, и каждый узор что-то означал: на одном — волк, бегущий по холмам, на другом — луна над горами, на третьем — дерево с раскидистыми ветвями. Оружие гномьей работы было разложено на чёрном бархате, и оно блестело так, что больно было смотреть: мечи с рукоятями, украшенными самоцветами, кинжалы с гравировкой, шлемы с нашлемными фигурами, щиты, расписанные гербами.

Торговцы — и люди, и оборотни, и даже несколько гномов, приехавших с востока, — громко зазывали покупателей. Один гном, рыжебородый и коренастый, размахивал молотом и кричал: «Лучшая сталь к востоку от Седого Хребта! Подходи, не скупись! Этим мечом твой прадед дрался, и твой внук будет драться — не затупится, не сломается!» Рядом с ним эльфийка продавала амулеты — маленькие, на кожаных шнурках, — и тихим, певучим голосом объясняла покупательнице, что этот амулет защищает от сглаза, а этот — приносит удачу в любви.

Лианна остановилась у лотка с украшениями и долго не могла оторвать взгляд от подвески. Это был маленький серебряный волк, застывший в прыжке: передние лапы вытянуты вперёд, задние — оттолкнулись от земли, хвост распушён. Каждая шерстинка была проработана с изумительной точностью, а глазами служили два крошечных сапфира — голубых, как у Эйнара в человеческом обличье, и в них, казалось, горел живой огонь. Подвеска висела на тонкой серебряной цепочке и, покачиваясь на ветру, ловила