среднерусских крон, кажутся чем-то запредельно-восхитительным, но тогда в них не было ничего особенного, и даже запоминающегося. Продолжайся жизнь моя размеренно дальше – я непременно бы забыл эти прогулки, смешав их бытовые обыденности в памяти с другими такими же. Никто не понимает, что в раю – пока не будет из рая изгнан, и это жестоко, потому что, теряя рай, мы его утрачиваем, а обретая – не можем найти…

Вода небольшой речки, даже когда точит берег под угрожающе склонившимися стволами осокорей, не видит в своём журчании ничего великолепного или величественного. Она и до людей также тут журчала, шаловливо прыгая хрусталём своим живым с камушка на камушек, только, наверное, существенно левее, если отмерить на тысячу лет назад…

А моя Софи в белом до рези в глазах на солнцепёке платье, которую я галантно, с прогулочной неспешностью вёл под локоток, врала мне, что в Подкаменке раньше водились форели.

– Не могут тут водиться форели! – стоял я горой за правду жизни. – Её куры вброд переходят, какие ещё форели?!

– А я тебе говорю – водились! – капризно топала Званьева ножкой в юфтяном башмачке, который индивидуально, вручную стачал их особый, работающий только на камергеров, петербургский лейб-«волчок»[73]. – Водились, водились, водились!

Женская чувственность ничуть не мешала Софи оставаться во всём остальном сущим ребёнком.

– А куда же они тогда все делись?

– Мужики их всех выловили! И курицы заклевали!

– Какие курицы?

– Которые, как ты сказал, тут вброд всё время ходят!

Присев на каменистом берегу, она, моя рыженькая лисичка, морщила свой веснушчатый носик, щурилась солнечным щедротам того лета, и с необычайной точностью кидала в меня, зачерпнув ладошкой, ключевые брызги.

Здесь мы и набрали массивных речных голышей для безобидного капустного гнёта. Они там изрядно водились, на крутом повороте Подкаменки…

Набрав их полный дерюжный мешок, я переоценил свои силы, и взмок, как под дождём, пока дотащил заведомо-излишнюю поклажу до усадьбы. Предвкушая, как нас с Софи спросят – зачем же вы принесли так много, а мы ответим – «с запасом и на выбор».

И тёща моя пригласит к столу, чинно скажет:

– Пожалуйте садиться!

Сидя за столом, и старательно, как срубленные шахматные фигуры, выкладывая на край тарелки дробинки из утки, я протянул ноги вглубь, под скатерть, и… попал в пушистый капкан! Я угодил большим пальцем босой правой ноги прямо в мохнатое пузико раскормленного холёного Дизраэли, и он схватил меня сразу всеми четырьмя кошачьими лапами, не больно, но заставив испугаться, хотя бы в силу внезапности…

Годы спустя, скажу: славная это штука, «пушистый капкан» от домашнего кота, который и когти-то толком выпускать не умеет! Как же это уютно выглядит отсюда, где тебя хватают не за ногу, а за сердце, и не мохнатые нежные лапки питомца, а холодные липкие щупальца такого чудовища, которого и имени-то не найти, ни у Кювье, ни у Брема…

Оларовская не перебивала меня, да и вся обстановка, казалось, располагала к искренности, дружеской открытости.

Из моря поднимались высокие райские островки. Жители обосновавшегося на плотах поселка приглашали всех желающих купить жемчужные ожерелья, кольца, изделия из ракушек. Здесь у побережья любители прямо руками ловили на мелководье у берега огромных лангустов, вытаскивали трепангов, напоминающих перезрелые огурцы. Желающим их тут же могли поджарить на углях…

Оларовская неформально и дружеским тоном, как бы между делом, спросила у меня в общем-то страшную вещь:

– А вы знаете, что про вас у меня спрашивали в Абвере?

– У вас? Обо мне?

– Александр Романович, – созналась она как бы нехотя, выталкивая из себя каждое слово через силу, – меня вчера спрашивали наши ребята из Абвера, почему вы толкаете фюрера тайской нации к войне? Вопреки, мол, интересам великой Германии…

– И что вы ответили, Вера Александровна? – невозмутимо, но гипнотически и в упор поднял я на неё взгляд.

– То же, что и все ваши доброхоты!

– У меня тут есть доброхоты?

– Много. По крайней мере больше, чем такой угрюмый анахорет, как вы, барон, думает!

– И они… То есть вы…

– Заверяла их я на правах знающего внутреннюю кухню человека! Что вы, что вы – охала я – всё как раз наоборот.

– Наоборот?

– Напротив! Это Сонграм рвётся к войне на юге, исходя из своих очевидных интересов. А Клотце просто сохраняет место подле него, поддакивая его планам…

– Вы представили им меня беспринципным карьеристом!

– Ничего подобного! Я долго объясняла им, что вступление Сиама в войну отвлечет Англию с Америкой от Европы. И это косвенно облегчит Великому Рейху выполнение задач. Затем, говорила я, удержать Пибула от войны невозможно, он для неё вполне созрел и решится обязательно, поэтому лучше подыграть ему и быть в фаворитах, чем бессмысленным сопротивлением вызвать опалу германской креатуры от двора… Так я говорила, но, боюсь, несколько выдавая себя многословием, Саша…

– Что ты имеешь в виду, Вера?

Мы давно уже стали на «ты», а чопорным «вы» скорее баловались по недотлевшей в золе времени великосветской памяти…

– В ваших словах есть логика, Вера Александровна, – сказали мне немцы. – Но из Берлина идут иные директивы: сдерживать Бангкок, выталкивать отсюда японцев, они нужнее в Маньчжурии… Понимаешь, Саша?

– И что?

– Если неугомонный Пибул вступит в войну с англичанами – пусть он это сделает без рекомендаций нашего драгоценного Ацхеля. И без ваших, Оларовская, вам же спокойнее будет… Так они говорили…

На райском берегу пальмы спорили с белым песком полосы приливов, бесстыдно выставляя свои вымытые солёной водой штормов корни. Мы смотрели в голубую, как глаза Ани Халвы, даль, чуть побоку забранную завесой белых, словно внутренность кокоса, облаков. Шёлково шепелявили пенные волны, по-собачьи игриво и преданно подбегая почти к самым нашим ногам…

Взволнованная, как юная курсистка, Вера пыталась сформулировать главный вопрос ко мне:

– Александр Романович! Вы поймите правильно, для меня это отнюдь не… Ну, то есть… Как вы думаете, насколько лаком для Токио Сиам? Есть ли шанс, что самураи оставят нас в покое?

– Друг мой! – сказал я Вере со всей душевностью, на которую был способен. – Здесь у японцев их олово! Их вольфрам! Их каучук! Их стратегические запасы риса, который японцам то же самое, что нам с тобой – хлеб! Здесь японская кладовая железной руды и древесины! Здесь вложены личные капиталы высшего японского генералитета! И мне плевать, выиграет Таиланд войну или проиграет! Да, Верочка, плевать! Потому что, если выиграет – японцы придут сюда, на юг, разделить его успех. А если продует – японцы все равно придут сюда, на юг, защитить свою кладовку от ненасытных британцев…

– Ну