ребяческое. Он не мог удержаться от соблазна, хотя ни разу в жизни не стрелял и вовсе не собирался учиться меткой стрельбе.

— Осторожнее! — повторил он еще более зловещим тоном.

Сабина, крепко обнимавшая брата, сначала не обратила внимания на предостережение. Но когда Костя отстранился от нее, она встревожилась:

— Что это значит, Костя? Что это такое?

— Как видишь, револьвер, и ничего больше, — ответил Костя с нарочитой небрежностью, которой также устыдился, потому что и эти слова прозвучали неестественно.

— Для чего ты носишь револьвер? Господи боже мой, что ты хочешь делать с револьвером? — совсем по-детски испугалась Сабина, хоть и она уже не была больше ребенком.

— Только то, что можно делать с револьвером. Забавляюсь! Я всегда попадаю сюда! — проговорил он, дотрагиваясь до виска Сабины холодным дулом и улыбаясь, как ему казалось, демонической улыбкой.

Вздрогнув от прикосновения, Сабина отступила на шаг.

— Костя! Что за мрачные шутки? Ах, ты остался прежним! Убери, прошу тебя, эту гадость и послушай, что я тебе скажу. Я пришла по серьезному делу, Костя.

Костя бросил револьвер в ящик и задвинул его. Но потому, что об этом просила Сабина. А потому, что, держа оружие в руках, он не мог удержаться от искушения драматизировать жесты и голос.

Это было все, что оставил ему приезжий, — быть может, безумец, быть может, фанатик, быть может, обманщик. Знаменитый Спартак или пародия на него. Теперь уж не узнать, где правда.

Бросив револьвер в ящик, Костя тем самым запер там и колдовское искушение.

Он снова стал прежним, обычным Костей Липаном со стигматом ненависти, избороздившим лоб, но неспособным раздавить и муравья, попавшего под ноги…

— Я слушаю тебя! — Он сел на стол, свесив ноги. — Садись, пожалуйста. Выбор у тебя небольшой. Вот кровать, а вот стул.

С неприятным чувством он подумал, не проскользнуло ли и в этом нарочитом подчеркивании бедности обстановки пустое, нелепое бахвальство? «Почему я держусь так неестественно? Почему не могу разговаривать просто, ведь мы с ней прекрасно понимали друг друга, когда были детьми!»

Сабина расстегнула плащ, осыпанный серебристыми каплями мелкого дождика, и повесила его на гвоздь, который сразу же обнаружила инстинктом женщины, мгновенно осваивающейся в любом доме. «Чувствуется, что здесь нет заботливой руки сестры или возлюбленной, — подумала она. — Все так пыльно и некрасиво! Холодно и грустно! Передвинуть бы стол вон туда, прикрыть таз, поправить зеркало на крюке, — эти мелочи сразу все изменили бы. Здесь никогда не бывает цветка в стакане. Как он одинок! Одинок и несчастен!»

Она присела на краешек кровати. Они поглядели друг на друга.

И увидели, как изменились оба.

Брат показался Сабине более суровым и волевым, резким и загадочным; он возмужал, но в его облике еще проглядывали черты вчерашнего подростка-бунтаря. Для Сабины он всегда оставался вдохновенным борцом, сильным человеком, социальным мстителем. А он был только юношей, измученным борьбой с самим собой.

Но она восхищалась им за то, что он ушел из дому и порвал со всеми, чтобы выполнить миссию, назначенную ему судьбой, — хоть Сабина и пришла сейчас именно для того, чтобы вернуть его назад.

Костя восхищался ею по-иному. Он не узнавал в этой высокой красивой барышне той Сабины, с которой расстался четыре года назад. Она стала стройной и гибкой, с изящными линиями тоненькой фигуры. Только глаза по-прежнему сияли черным антрацитовым блеском: глаза цвета галош «Треторн». Но, может быть, и этот блеск глубоких очей стал иным. В этой чужой барышне не осталось ничего от прежней задорной Сабины, которая простодушно радовалась всему и вся, всем зрелищам и развлечениям, всему, что обещал грядущий день.

Он встряхнул головой: «Я впадаю в сентиментальность. Я освободился от семейного рабства, а вот достаточно появиться одному из них — и я поддался телячьей нежности. Она стала такой, какой и полагается. Барышней с претензиями, которая, конечно, завела с кем-нибудь флирт и уже отплясывает чарльстон. Скоро выскочит замуж, вроде Аны, за первого же дурака, которого ей подсунут. Что ей от меня надо? Чего еще они от меня хотят?»

— Я жду! — бросил он.

Сабина подошла к брату и, положив ему руки на плечи, ласково заглянула в глаза.

— Костя, прошу тебя, не говори так со мной!.. Я не заслуживаю, чтобы ты обращался со мной так же, как с другими. И прошу тебя: ни о чем меня не спрашивай, а только выслушай, что я тебе скажу… Пойдем со мной, повидайся с мамой. Она просит тебя прийти. И я тоже!

Костя мягко отстранил ее руки.

— Ты напрасно поднималась по лестнице, Сабина. Ты хорошо знаешь, что я ушел, чтобы никогда не возвращаться назад. Нам не о чем говорить.

— Но тебя просит мама, Костя… Это в твоих интересах. Для тебя.

— Сабина, милая, о себе я сам позабочусь. Я же сказал, что…

— Ты не знаешь, насколько это серьезно, Костя! — нетерпеливо прервала Сабина. — Иначе я не пришла бы… Признаться, я шла с намерением солгать тебе…

— Хорошенькое начало, — иронически заметил брат.

— Дай мне сказать, прошу тебя… Выслушай…

— Пожалуйста! — И Костя уставился в потолок, показывая, как мало расположен он слушать. Напрасно Сабина надеется убедить его.

— Я хотела солгать тебе, Костя. Сказать, что мама тяжело больна и потому зовет тебя. С этим решением я дошла сюда, до порога. Но сейчас я поняла, что не могу лгать тебе. Меж нами никогда не было ни лжи, ни притворства… Поэтому я расскажу тебе всю правду…

Сабина снова присела на кровать, покрытую грубым одеялом, и стала рассказывать.

Эти новости действительно не могли оставить Костю равнодушным, хоть он и притворялся, что слушает нехотя, поглядывая на потолок, на