он. И голос изменился — стал серьёзнее, тише. — Я понимаю, что вчера это выглядело... неоднозначно. Приехали москвичи, хотят снести и построить. Но это не так. Не совсем так.

— А как?

Он помолчал. Посмотрел вдоль улицы — на дома, палисадники, покосившиеся заборы. На козу бабки Нюры, которая жевала чей-то пион через забор.

— Я вырос в таком же городке, — сказал он. — Назывался Сосновка. Калужская область. Тысяча двести жителей, когда я родился. Когда уехал в институт — восемьсот. Когда вернулся хоронить отца — триста. Сейчас — ноль. Посёлок ликвидирован. Дома стоят пустые, крыши провалились. Школа, в которой я учился, — развалина.

Он сказал это ровно, без надрыва. Как факт. Но я услышала то, что было под фактом, — как Кузьмич слышал часы, которые «не сломаны, а ждут».

— Мне не нужны деньги, — продолжил он. — То есть нужны, конечно, но я не за этим. Я хочу, чтобы здесь не стало как в Сосновке. Молодёжь уезжает, работы нет, школу закроют через два года — я видел документы. Ещё десять лет — и Верхние Ключи станут Сосновкой. Вы этого хотите?

— Нет.

— Я тоже.

Мы помолчали. В саду за забором шумела вишня — поспевшая, тяжёлая. Откуда-то с площади долетел звук воды — Звонкий Ключ.

— Но дома, — сказала я. — Кузьмич. Ему семьдесят пять лет. Куда ему переезжать?

Андрей провёл рукой по волосам — тот же жест, что вчера на сцене.

— Я знаю. Я думаю об этом. Поверьте — думаю.

— Думать мало.

— Согласен. — Он посмотрел на меня прямо. — Но пока я могу только думать и разговаривать. Вот я и разговариваю. С вами.

Из-за угла появился Сергей — тот самый, второй, в костюме. Только сейчас он был без костюма, в поло и джинсах, но выражение лица осталось прежним — гладкое, оценивающее. Он увидел нас, и глаза чуть сузились.

— Андрей Викторович, — сказал он. — Я тебя ищу. У нас звонок с инвесторами через двадцать минут.

— Иду. — Андрей кивнул мне. — Спасибо за разговор. Марина...

— Просто Марина.

— Просто Марина. Если захотите продолжить — я живу на втором этаже администрации. Там комнаты для командировочных. Страшные, но чистые.

Он ушёл. Сергей задержался на секунду, посмотрел на меня, потом на дом, потом на ведро у калитки. Улыбнулся — вежливо и пусто, как улыбаются вещам, которые скоро уберут с дороги.

— Приятно познакомиться, — сказал он и пошёл за Андреем.

Я стояла у калитки, мокрая до колен, с ведром воды, и смотрела им вслед. Два человека — и какие разные. Андрей, который верит, что спасает. Сергей, которому всё равно, что сносить, — лишь бы бизнес-план сходился.

И хуже всего было то, что Андрей мне понравился. Как человек. Он говорил — и я видела, что ему не всё равно. Что Сосновка стоит у него в горле, как кость.

Но при этом его проект убьёт Тёплый Ключ. Зароет сад. Снесёт дом Кузьмича.

Как это совмещается в одном человеке — я не понимала.

Я занесла ведро в дом и села на кухню. Тетрадка лежала на столе, открытая на странице с вишнёвым вареньем. Ветер, наверное, перевернул.

Наверное.

«Думать о том, кому варишь. Не отвлекаться».

Не отвлекаться. Отлично. А если отвлекает — живой человек с седыми висками и мёртвым городком в прошлом?

Я закрыла тетрадку, убрала в ящик и пошла поливать бабушкины помидоры. Есть вещи проще, чем варенье и мужчины. Помидоры, например. Помидорам не нужно ничего объяснять.

Глава 7

Вишнёвый день

Вишня поспела в один день — как будто кто-то щёлкнул пальцами.

Ещё вчера я смотрела в сад и видела зелёные ягоды, мелкие и твёрдые. А сегодня вышла утром — и дерево стояло тёмно-красное, тяжёлое, ветки гнулись к земле. Воздух пах так, что кружилась голова: сладко, терпко, с горчинкой. Вишня. Бабушкина вишня.

Тётя Валя, явившаяся к восьми утра (она приходила всё раньше; я подозревала, что скоро начнёт ночевать), всплеснула руками.

— Поспела! Рано в этом году. Зоенька говорила — если вишня ранняя, значит, торопится. Значит, кому-то нужна.

Я посмотрела на неё. Она стояла под деревом, запрокинув голову, и лицо у неё было мечтательное — совсем не такое, как обычно, когда она командовала кухней и улицей.

— Тёть Валь, — сказала я. — Можно вас спросить?

— Спрашивай, Мариночка.

— Бабушка... она правда лечила людей? Вареньем?

Тётя Валя опустила голову и посмотрела на меня. Долго, внимательно — как Кузьмич, когда разглядывал часы.

— Лечила — неправильное слово, — сказала она наконец. — Зоя не лечила. Она... помогала пережить. Понимаешь? У Наташки Головиной муж ушёл — Зоя не вернула мужа. Но Наташка перестала выть по ночам и начала жить. У Лёни не хватало духу сказать Тане — Зоя не сказала за него. Но Лёня набрался смелости и пошёл. Варенье не делает за тебя. Оно... даёт тебе сил сделать самому.

— И вы в это верите?

Тётя Валя рассмеялась — громко, от живота.

— Мариночка, я в это не верю. Я это знаю. Сорок лет знаю. Вот эти мои пирожки, которые ты ешь каждый день, — ты думаешь, это просто пирожки?

Я молчала. Пирожки, после которых мы с Алисой впервые не поссорились. Пирожки, после которых в доме становилось теплее. Просто пирожки.

— Ладно, — сказала тётя Валя. — Не верь. Увидишь сама. А сейчас — давай собирать вишню. Пропадёт же.

* * *

Мы собирали вишню всё утро. Тётя Валя принесла вёдра и стремянку, и мы обирали дерево методично — ветка за веткой. Алиса вышла, посмотрела, фыркнула, ушла обратно на мансарду. Через полчаса вернулась и молча взяла ведро. Я не стала комментировать. Маленькая победа.

К полудню на кухне стояло четыре ведра вишни — тёмной, тяжёлой, с каплями сока на каждой ягоде. Руки у меня были красные, как будто я кого-то убила. У Алисы — тоже, и она с мрачным удовольствием фотографировала их на телефон с треснутым экраном.

— Варить будешь? — спросила тётя Валя.

Я посмотрела на вёдра. Потом — на тетрадку, которая лежала на своём месте, на краю стола. Первый рецепт — вишнёвое варенье от печали. «Воду брать из Тёплого Ключа. Только утром, пока роса».

— Попробую, — сказала я.

— Попробуй. — Тётя Валя кивнула серьёзно. — Только помни — не с первого раза. У Зои не с первого раза получилось. И у её мамы. И вообще ни у кого. Не расстраивайся, если не выйдет.

Она ушла, и я осталась одна с четырьмя вёдрами вишни и рецептом, в котором было написано «думать о том, кому