окинула и проводила молодую девушку, накануне приехавшую в Париж и остановившуюся у неё. На вид ей казалось лет двадцать пять. Она была невысока и коренаста. Опрятный, непёстрый костюм, уверенная, немного тяжеловесная походка и гордо откинутая назад голова придавали ей задорный вид.

Оживлённый город двигался барышне Шарлотте Корде навстречу. Париж насчитывал тогда 700 тысяч жителей и казался огромным по сравнению с её родным городом Каном, куда летом 1793 года, после изгнания жирондистских вождей из Конвента, бежали, скрываясь от преследований, депутаты Жиронды: Петион, Барбару, Бюзо.

Нормандский город Кан ничем не отличался от прочих городов Франции, разве только обилием яблонь в садах. На тихих и узких улицах Кана пробивалась трава, скрашивая неприветливость серых старых домов с низкими окнами, грязными подворотнями и крутыми лесенками. Колокольчик проходящей коровы, стук телеги, плач ребёнка не часто тревожили городскую тишину.

Оживление, беспокойное и не предвещающее добра, царило только на той улице, где в интендантстве приютились и работали беглые парижане, готовившие борьбу с Конвентом. Охотно и злорадно они подтверждали гражданкам Кана достоверность страшных россказней о терроре и тирании якобинцев. Потрясённые и восхищённые кумушки, близко наклонив друг к другу негнущиеся белые чепцы, снова и снова перетолковывали «ужасы».

 — Я наверное знаю, — говорила одна другой, — что по всем департаментам уже отобрано сто тысяч, а то и больше, человеческих голов для гильотины; это, знаете ли, вроде налога. Наш город тоже не забыт.

 — Святая дева! Правда ли, гражданка, что проклятого Марата лечат человеческой кровью?

Так, подобно мухам, враги, глупцы и недовольные разносили по насторожившемуся городу страшную, как холера, клевету.

На улице святого Иоанна, в одном из наиболее отмеченных временем домов, проживала в ту пору г-жа Бреттевиль. Редкий случай — все злые городские толки по её адресу были вполне справедливы. Старая дворянка никак не могла бы прослыть добродушной и щедрой. Жизнь её протекала в полном одиночестве, в заносчивых чудачествах и нескрываемой злости. Только безвыходная нужда могла принудить кого бы то ни было подняться по невесёлой лесенке в её квартиру.

У Шарлотты Корде д’Армон не было выбора, когда она пришла к г-же Бреттевиль, своей тётке, просить приюта. Не скрывая неприятного удивления, старая дама отвела племяннице комнату в конце своей квартиры, с окнами на запущенный, скучный двор. Разложив скудный багаж, молодая девушка, предоставленная самой себе, могла вновь с горькой грустью передумать пережитое. «Благородное» происхождение г-на Корде д’Армон помогло ему устроить дочь в одном из наиболее аристократических монастырей Франции: девицы дворянских семей, как правило, воспитывались в стенах монастырей.

Шарлотта, однако, избегала блестящего общества; она принадлежала к нему по рождению, но бедность с раннего детства поставила её вне этого круга, отчего самолюбие девушки, гордившейся родством с великим драматургом Корнелем, непрестанно страдало. Не желая унижаться, Шарлотта искала одиночества и рылась в запыленных библиотечных шкапах. Она много читала, пополняя жалкое литературное образование.

Снедаемая честолюбием, скрытная и упорная, она считала, что предназначена не для обычной судьбы, а для подвига и громкой славы. В таком настроении, покинув монастырь, надменная, болезненно самолюбивая барышня Корде вернулась в семью отца.

Революция, причудливым эхом докатившаяся до деревни, заставила юную аристократку встрепенуться. Она ждала, что воскреснут старые, любимые герои, но как не похожи оказались санкюлоты на патрициев древнего мира! И она вздрагивала от отвращения и брезгливости к «презренной черни», которая посмела посягнуть на священные для неё титулы, гербы, традиции и предрассудки.

Живая во плоти революция казалась ей отвратительной. Рушилось привычное, почитаемое, и, не в силах понять происходящее, Шарлотта нашла для себя опору в ненависти к «чудовищам Горы», к якобинцам.

Оставив родную семью после ссоры с отцом, Шарлотта очутилась в Кане.

С жадностью барышня Корде слушает сплетни и шёпоты о страданиях парижан, отданных на растерзание «людоедам-якобинцам». Популярнейшей фигурой, бешено любимой и бешено ненавидимой, был Марат, слишком большой человек, чтобы внушать маленькие чувства. Шарлотта верила всему, что измышляли о нём враги. Мысль о героическом поединке с Маратом смутно начинает мелькать в её голове.

Когда в борьбе с якобинцами жирондисты потерпели поражение, Шарлотта Корде встретилась в Канне с мятежными депутатами Жиронды как со своими естественными сторонниками и почти единомышленниками.

Однако ни Петион, ни Барбару, вожди Жиронды, не заметили в здоровой и крепкой провинциалке глубокого славолюбия и действенного фанатизма. Ничем не выказывая своих настроений, Шарлотта схватывала каждое слово их речей, в которых, клевеща на якобинцев, они призывали граждан к «спасению революции», к походу на Конвент. Шарлотта вместе с родной ей средой мелкопоместного дворянства готова была довольствоваться высокопарной конституцией, ограничивающей монархию. Не случайно её излюбленной газетой, которую она регулярно читала, был роялистский листок «Друг короля». Демократическая диктатура казалась Шарлотте преступлением против высоких идеалов либерализма.

Пламенное красноречие жирондистов укрепляло её собственные чувства и накаляло ненависть к «тиранам» и «захватчикам» власти якобинцам. Когда на бугорчатом канском поле 7 июня 1793 года жирондисты устроили неудачный парад своих добровольцев и ничтожная горсточка в тридцать человек продефилировала перед любопытными обывателями, Шарлотта усомнилась в успехе такого способа борьбы. Лицо её исказилось от разочарования: Петион, стоявший рядом, взглянув на Шарлотту, спросил шутливо, не любит ли и не оплакивает ли она кого-нибудь из тридцати. Шарлотта окинула его удивлённо-презрительным взглядом: она никак не могла привыкнуть к тому, что её считали бесцветной посредственностью — всецело во власти маленьких женских слабостей. Можно предполагать, что именно после жалкого смотра жирондистских волонтёров на канском поле, показавшегося ей смотром мужской трусости, Шарлотта окончательно определила свою роль и решилась на террористический акт против Марата. Наивность подсказывала ей надежду, что смерть Марата будет концом революции «черни». Она смотрела на развертывавшуюся гигантскую историческую схватку глазами монастырских наставниц, офицеров, расквартированных в Кане, и общества, в котором вращалась тогда госпожа Бреттевиль. Громовые удары классовых битв сплотили её с этими людьми, которые подчиняли её своим традициям, интересам и мировоззрению. Они вложили в неё злобу к якобинцам и слепое бешенство против Марата; подчиняясь силе этого неодолимого классового гипноза, она взялась за осуществление своего страшного плана.

Тщательно, как всегда, одетая, Шарлотта отправилась в интендантство на приём к Барбару. Она обратилась к нему с просьбой дать ей рекомендательное письмо в Париж, к члену Конвента, которого якобы хотела просить о помощи своей обедневшей подруге. Барбару дал ей рекомендацию.

Придумав предлог отъезда, она холодно прощается с г-жей Бреттевиль, которой сумела не стать помехой, с театральной подчёркнутостью раздаёт свои рисовальные тетради соседским детям и, захватив небольшой сундучок, усаживается в полинявший грязный дилижанс, идущий в Париж.