молния, готовящаяся случайным образом обрушиться на собеседника. Энергичный и импозантный – вот так я его запомнила, такие однозначно нравятся женщинам. «Молодец! – ободряюще сказал Юрий Петрович, поздравляя Андрея. – В наше время мужчине необходим крепкий тыл», – и меня передернуло, я не хотела быть крепким тылом, я хотела быть балериной и танцевать партию Жизели. Я помню, как мы вальсировали с Андреем одни в полутемном мраке бального зала, такого огромного, что Севин и рядом не стоял, под эту самую музыку Une vie d’amour, и зал был похож на сцену, это был наш танец, наш дуэт на сцене, как в Мариинском, только без прожекторов, я была в белом подвенечном платье, и мне слышались рукоплескания и скрипки…

Картинки продолжают нестись, как в калейдоскопе. Свадебное путешествие, подарок Юрия Петровича, Милан, Франческо, в самом деле не похожий на итальянца, а больше всего на умного кролика в очках из мультфильма про Винни Пуха. Милан поразил меня своей архитектурой, правильностью линий, узкими каменными мостовыми, в нем тоже было много голубей, но совсем не было нищих; поразил запахом кофе и свежих булочек по утрам, мне стоит закрыть глаза, и я как сейчас вспоминаю этот запах, разносимый легким ветром, я ощущаю его в теплом тропическом воздухе Майами, эту смесь кофе и теплых булочек, бриошь, говорил Франческо. Мне их много нельзя было, иначе прощай балетная форма, а всегда так хотелось! Шли дожди, ветер ворошил опавшие листья, мы возвращались из ресторана, обходя лужи, и Франческо так смешно говорил: «Attenzione, l’acqua»[17].

Дизайнерские магазины на виа Мандзони и в районе Брера, который Франческо очень нравился и куда он нас все время таскал, – я вижу перед собой эту лаконичность, и она мне напоминает танец, простой и совершенный. И конечно, Ла Скала – массивное светло-бежевое здание с арочным портиком, совершенно не похожее на наш Мариинский. «Потерпи, дорогая, – сказал Андрей, когда мы обошли вокруг, и я словно собака принюхивалась к его запахам, так мне хотелось попасть внутрь. – Потерпи, сюда билет стоит больше моей месячной зарплаты, но мы вернемся в Ла Скала, когда у нас будут деньги, обещаю! И может, ты еще здесь будешь танцевать». Да, думала я, надо верить и хотеть, мы обязательно вернемся. Прошло столько лет, а я с тех пор никогда не была в Милане, недостаточно хотела, значит…

На востоке над водой розовеет небо – скоро взойдет солнце, и в сторону океана задует бриз. Мне нравится этот утренний ветерок, он сдувает песок на пляже, ворошит тенты ресторанов на набережной, а по воде бежит рябь, вдаль, чуть ли не до самого горизонта. «Сегодня будет хороший день, – думаю я, – жаркий солнечный день, а впрочем, здесь почти все дни солнечные. И скоро лето».

Наверное, это и был расцвет моей карьеры, тогда, в Мариинском. Меня уже постоянно ставили во вторые и третьи партии: в «Жизели» я танцевала Мирту, в «Спящей Красавице» – фею Сирени, и даже в гремевшем тогда балете «Каменный цветок» я успела выступить, я все ждала приглашения на приму, и казалось, вот оно, не за горами. Я дружила с Сашей Колтун, которая в «Каменном цветке» как раз и исполняла главную роль, она уже собиралась в Америку и все шутила: «Давай, мое место займешь». И вдруг однажды я почувствовала, что-то не то. Тело тяжелело. Оно перестало быть стрункой, которую я могла настроить на любой лад, оно снова переставало повиноваться, как в детские годы, и у меня опять возник полузабытый страх кокона, сковывающего движения. Стояло лето, и на одной репетиции в зале мне вдруг стало очень душно, не хватало воздуха, и я почувствовала, что падаю в обморок. Я выбежала в коридор к открытому настежь окну, и это окно вернуло меня к жизни. «Тест-то делала?» – спросила девчонка из кордебалета, не помню уже как ее звали. «Какой тест? – сказала я. – Нет, вы что, такого и быть не может!» Тест, конечно, показал две полоски – яркие-яркие, смысла пересдавать никакого не было. Визит в клинику Отта все подтвердил – срок восемь недель.

– Что же мне теперь делать? – спросила я у врача – уставшей толстой дамы с руками, как у мясника, и с бородавкой над губой. В ее кабинете не было кондиционера, и она заметно потела.

– Как что? – сказала врачиха. – Готовьтесь рожать, а чего тут делать. Или не рожать – такое тоже возможно, выбор за вами, девочка.

Я не помню, как доковыляла до нашей первой съемной квартиры – на углу канала Грибоедова и Вознесенского. Как прошла во двор, поднялась по кривой лестнице на второй этаж и села на табуретку на кухне. Несмотря на летнюю жару, меня бил озноб. «Нет, – думала я, – я не могу, если я сейчас выпаду из балета, меня никто не вспомнит, а это мои самые лучшие годы, я скоро стану примой, ну нет же!» А с другой стороны… не знаю, мне все-таки хотелось быть мамой, обнимать дочку, я была уверена, что будет дочка, хотелось смотреть, как она растет, слушать, как она делится со мной своими девчачьими секретами. В таком состоянии озноба и отупения я и встретила приехавшего с работы Андрея.

– Тест, – сказала я, и каждое слово давалось мне с трудом. – Положительный. И у врача я была.

– Какой тест? Ох ты… – Андрей сразу все понял. – Какой срок?

– Восемь недель… Почему-то я не замечала, у меня и раньше были задержки из-за тренировок.

– Ну, восемь недель – не страшно, – задумчиво сказал Андрей.

– Какой тут специалист нашелся! – чуть не заплакала я. – Не страшно для чего?

– Лапочка, – он присел ко мне и погладил меня. – Дорогая… Ну ты же сама знаешь и все понимаешь. Нам с тобой не время сейчас рожать ребенка. У тебя карьера только налаживается, тебя скоро сделают примой, я тоже в ближайшее время заработаю много денег. Если ребенок сейчас родится, нам не на что будет его содержать, куда мы даже его денем в съемной однокомнатной квартире?!

– С нами будет спать, – сказала я. – Я все детство провела с родителями в комнате в коммуналке и очень даже ее любила.

– Это безумие, – Андрей сцепил руки так, что хрустнули костяшки, и мне вдруг показалось, он хочет меня ударить. – Это чистейшей воды безумие, и ты сама это знаешь!

Он еще что-то говорил, приводил еще аргументы, но я уже не помню. Да, я знала, я кивала и знала, слезы стояли у меня перед глазами, и из-за комка в горле я не могла говорить. Андрей то нервно ходил по комнате, то присаживался рядом и гладил