горячо! А потом кто-то крикнул: пора! Все рабочие вскочили, кроме Мауро. Он остался сидеть. Сварщик-трубопроводчик на пенсии, сказал он, протянув мне свою большую руку, и мы начали партию.

У Мауро зияла во рту большая черная дыра. Не хватало передних зубов. Я их потерял из-за асбеста. И если хочешь, чтобы я тебя слышал, говори погромче. Оглох я на заводе, на оба уха. Я наклонилась через стол и спросила, почему он не пойдет к дантисту. Мама всегда говорит, что зубы — это очень важно, их надо беречь. У меня нет денег. Он усмехнулся и добавил даже с гордостью: ай, но, знаешь… Я ведь не жертва! Я такая заноза! Та еще заноза в заднице! Он показал на стену, на красные плакаты с большими белыми буквами. Рабочее движение. Классовая борьба.

Вставал Мауро осторожно, кряхтя. Я насквозь проржавел.

Он был высокий, его кожаная куртка вся потертая, руки в пятнышках. Но больше всего мне запомнился взгляд его лукавых глаз. Они были черные, под густыми бровями, низкими, до самых уголков.

Я та еще заноза в заднице!

Мауро. Я до сих пор слышу его заливистый смех.

Глядя на табло с расписанием, я невольно думаю, что оно тоже бунтует, не хочет слушаться. «Непослушание». Это слово падает в меня камнем. Пробивает до основания. Что-то рушится, что-то бродит во мне. Я тоже, если захочу, могу придумывать слова, как это табло.

* * *

Папина непринужденность производит обратный эффект в скупках золота и ломбардах. Не знаю почему, но с этими людьми он разговаривать совсем не умеет. Даже голос звучит фальшиво. Надо сказать, они подозрительны, выглядят так же мрачно, как и выставленные в их витринах вещи. Гм, гм. Дайте-ка глянуть. Их резкие жесты, когда они берут в руки украшения, пресекают на корню папино красноречие. Вставляется в глаз лупа, еще минута — и цена брошена на прилавок, совсем не та, что ожидалась. Не хотите, как хотите. Папа колеблется, вяло протестует. Ладно, так и быть. И тут наступает момент главной лжи. Он должен сказать, что забыл дома удостоверение личности. Вы можете поверить мне на слово, или я принесу его завтра… Иногда это срабатывает. С усталым видом скупщики золота отсчитывают одну за другой банкноты из пачки, улыбаясь уголком рта. Папа кладет деньги в карман и холодно прощается.

Почему эти людишки так на меня смотрят, кем они себя возомнили? Может, думают, что я вор? Или дурак?

Когда мы уезжаем, папа в скверном настроении. Он всегда берет меня с собой, но мне тоже не нравится, как эти люди на нас смотрят.

Мы уже не едем в Рим?

Нет.

А куда же?

К одному другу, Джузеппе. Это недалеко от Рима, в Тоскане. Вот увидишь, он и его жена Лоредана очень славные, и у них две дочки, твои ровесницы. Но ты обещал сводить меня в Колизей.

В другой раз.

Ты обещал показать мне «Уста истины».

Ты обещал угостить меня гранитой на берегу Тибра.

В другой раз, в другой раз, в другой раз.

* * *

Выпуск новостей от 19 декабря 1980-го. Диктор торжественным тоном:

«Красные бригады вечером восемнадцатого декабря распространили в Риме третье коммюнике после похищения судьи Джованни д’Урсо двенадцатого декабря. В этом тексте, как и в двух предшествующих, террористическая группировка изобличает систему особых тюрем, и в частности „Азинара“, но еще не выдвигает определенных условий освобождения чиновника».

Что такое «Азинара»? Тюрьма на Сардинии. «Бог создал ад и, оставшись недоволен собой, создал „Азинару“» — так о ней говорят. Туда сажают террористов и мафиози. Эти люди живут в крошечных камерах, где есть только привинченная к полу кровать, ни окон, ни стола, ничего. Но они такие ловкачи, знаешь, всегда найдут способ поговорить друг с другом. Папа смеется, и я вздрагиваю. Тебе холодно? Включить отопление?

Я вспоминаю последнее Рождество, которое мы провели все вместе.

Папа с мамой весь вечер ссорились, и мама решила, что нам надо проветриться. Мы вышли на улицу в полной темноте. А когда вернулись, папа запер дверь изнутри на задвижку и не хотел нам открывать.

Он кричал. Мы с мамой долго шли и никак не могли найти телефонную кабину. Надо было позвонить в полицию. Мама все повторяла: зачем, ну зачем он меня к этому вынуждает?

Потом пришли двое высоких мужчин в темно-синей форме. Они выломали дверь и взяли папу с двух сторон под руки.

Он вырывался. И тогда полицейские пустили в ход дубинки.

Как же они его били!

Я стояла за дверью и не могла шевельнуться. Папа умолял меня: скажи им, скажи, что я вас не обижал. Скажи им, что я твой папа!

А потом двери лифта закрылись.

* * *

Дорога извилистая, и под колесами много камней. Фары мечутся в разные стороны, взлетает пыль. Папа глушит мотор перед длинным низким домом, похожим на большой корабль. На диво теплый вечер для двадцать второго декабря, говорит папа.

Пахнет землей, камнем, темнотой. Мне тревожно. Все будет хорошо, вот увидишь… У них чудесные девочки. Дверь открывается, на пороге стоит женщина с длинными волосами, она обращается к нам. Вот и вы, наконец-то! Входите, входите. Джузеп-п-п-п-пе, ты идешь? Подталкивая рукой в спину, Лоредана ведет меня на кухню.

Что вы будете пить? Лючия!!! Мария!!! Илария приехала!

Давай, давай, поднимайся! Они тебя ждут.

В дверях спальни я вижу Лючию и Марию. Их лица размалеваны, как у клоунов, глаза блестят от возбуждения. Заходи! Заходи! Мы приготовили представление для тебя. Они скрываются за круглым окошком, а я тем временем осматриваюсь. В комнате ужасный беспорядок: разбросанные игрушки, куклы, одежда, носки, цветные карандаши, детали пазла.

Марию и Лючию так разбирает смех, что им три раза приходится начинать свой номер заново. Я аплодирую. Мы опять смеемся, потом они делают мне макияж, прическу, и вот уже я одета в разноцветный костюм. Ты будешь… маркизой!

В гостях у Руссио мы совсем далеко от серости автострады. Дом окружен деревьями, высокие сосны защищают его со всех сторон. Всюду стекло, мы живем в прозрачном пузыре, легком, цветном.

Лоредана и Джузеппе все время говорят друг другу amore[22]. Amore то, amore сё.

Утром нам разрешают долго спать и делать что хочется. Мы наедаемся до отвала за завтраком, а потом все рассаживаемся на диванах в гостиной и обсуждаем планы на день. Папа крепко прижимает меня к себе. Он выглядит счастливым, полным