что хочешь, — говорит он, медленно вводя пальцы, растягивая меня. — Мои пальцы, до костяшек, пока не заболит, готовящие тебя к моему члену.

Он уже совсем близко, его губы зависают у уголка моих.

Охваченная жаром желания, я приподнимаю подбородок, губы горят от нетерпения, жаждут поцелуя. Но Калеб хватает меня за челюсть той самой рукой, в которой держит нож, фиксируя, не давая сдвинуться, и в то же время загоняет пальцы внутрь, проводя языком по моей щеке одним длинным, влажным движением.

— Хочешь, чтобы я тебя поцеловал, маленькая хейтерша? — шепчет он. — Тогда ты знаешь, что должна сделать.

Наконец до меня доходит весь масштаб того, что он делает. Даже если ни одно видео и ни одна фотография не выйдут за пределы этих стен, после сегодняшнего вечера я все равно потеряю свое имя и репутацию, из-за влияния всех этих людей. Все, чего я добивалась, поднимая тему его лабораторий, его манипуляций, — пойдет к черту. И все потому, что я не могу совладать со своим вожделением к этому мужчине.

Я сжимаю губы и удерживаюсь, чем только сильнее злю его.

— Ну что ж, — рычит он, как настоящий хищник с манерами джентльмена, — и, выдернувшись, отвешивает моей киске такую пощечину, что перед глазами вспыхивают звезды, а затем сразу же вгоняет пальцы по самые костяшки.

Голова кружится от взрыва наполненности, жжения и дикого удовольствия.

Удовольствие от того, что с тобой обращаются грубо, без жалости, его сильные руки.

Один из главных сценариев, который крутился у меня в голове, пока я дрочила, думая о нем. Мы либо пугающе на одной волне, либо он и правда читал мои мысли, глядя на меня через собственную же веб-камеру, нарушая мою приватность так же, как я хочу, чтобы он нарушил меня сейчас. Во всех смыслах. Просто потому, что я не могу признаться в этом желании вслух.

И все же именно это он сейчас у меня отбирает.

Он снова шлепает меня, а затем вгоняет пальцы, прижимая основание ладони к моему теперь уже горящему, но чертовски мокрому клитору. Я настолько возбудилась, что от каждого его движения ладонь издает смачные влажные звуки, скользя, чтобы доставить мне удовольствие, в то время как пальцы загибаются глубоко внутрь.

Я начинаю стонать, подаваясь ему навстречу, перекладывая вес, чтобы вжиматься в его руку, в его жесткую игру пальцами, — и мне уже абсолютно плевать, кто и как на это смотрит.

— Тебе это нравится, — говорит он, и в голосе у него и самодовольство, и легкая издевка. — Тебе нравится, когда тебя заставляют умолять о члене, когда ты не можешь пошевелиться. Пойдем, покажем всем, насколько мы с тобой похожи. Что под нашими масками прячется одинаковая развратная тварь.

Мои стенки начинают пульсировать, втягивая его пальцы все глубже, алчные, голодные, но ублюдок снова отступает. Я рычу от разочарования и резко подаю бедра вперед.

— Ш-ш-ш, — усмиряет он, прижимая к моему клитору что-то твердое и холодное. — Сейчас мне нужно, чтобы ты замерла, ладно? Никаких резких движений.

Сначала мне кажется, что это лезвие, и я замираю. Но нет.

Что-то твердое входит в меня — неровное, сучковатое и даже шире, чем его три пальца, раздвигая меня до предела, толкая мою боль и растяжение за грань возможного.

Когда я опускаю глаза и вижу, что именно он засовывает в меня, удовольствие взлетает на запредельный уровень.

Это рукоять ножа, тем самым, которым он разрезал мои трусики. Шаровидный наконечник медленно вдавливается в мою измученную киску.

— Это будет не пытка, а сплошное удовольствие, — говорит Калеб, и, Господи, мне уже ничто не поможет. Я перекатываюсь бедрами, принимая его проникновение, без стыда и колебаний, подаваясь навстречу, вжимаясь, используя собственный вес, чтобы насадиться сильнее, несмотря на присутствие других мужчин вокруг.

Я также замечаю, что он держит лезвие голыми руками, его хватка крепка, что позволяет мне двигаться так, как мне заблагорассудится.

Это только усиливает ощущение, как и один только его вид.

Мой взгляд жадно скользит по его телу. Черт, эти мышцы в отблесках факелов, поблескивающая маска, темные, опасные глаза за ней… Вся эта картина сводит меня с ума.

На несколько мгновений я будто переношусь в древние времена — к гладиатору, только что одержавшему победу на арене и теперь удовлетворяющему куда более интимные аппетиты толпы — используя пышную рабыню, доводя ее до грани, превращая удовольствие в пытку на потеху зрителям.

И да, нет никаких сомнений, что в былые времена он бы правил песками арены так же, как сейчас правит октагоном.

— Засунь его полностью, — умоляю я, напрягая бедра и сжимая рукоять изо всех сил.

— Ты, должно быть, действительно мне доверяешь, раз позволяешь такое, — произносит он, обращаясь только ко мне. — Я в тебя засовываю, блядь, нож. Ты ведь знаешь, что можешь в любой момент попросить меня остановиться... или умолять заменить его моим членом.

В ответ я вызывающе ловлю его взгляд, продолжая трахать себя этой рукояткой быстрее, насколько только позволяет он, потому что, чертов ублюдок, не дает мне засадить ее до конца. И это сводит меня с ума.

— Тебе нравится смотреть, как я кровоточу, маленькая хейтерша? — спрашивает он. — Это тебя заводит?

Именно в этот момент я опускаю взгляд, и вижу, как между его пальцами выступает темная струйка крови. Если бы я заметила это до его слов, наверняка вздрогнула бы, решив, что это моя. Что я, утонув в этом разврате, даже не почувствовала, как порезалась.

— Скажи мне остановиться, — приказывает он, и голос у него становится более хриплым, густым.

Мои глаза скользят от его сжатого кулака к кожаным штанам, и, черт, только глянь на эту внушительную, наглую выпуклость. Один уголок губ приподнимается, и по лицу начинает расползаться что-то зловещее.

— А что, великий и ужасный миллиардер, который использует людей как подопытных крыс, не может просто взять то, что хочет?

Он смотрит на меня по-новому. И на мгновение это сбивает с толку — как можно так унижать кого-то и при этом смотреть на него с... таким уважением?

— Ты когда-нибудь задумывалась, кто вообще соглашается быть подопытным? — спрашивает он.

Я чуть приподнимаю подбородок, чтобы смотреть на него свысока. Использую крохотное преимущество, которое у меня есть прямо сейчас. Он хочет меня. По крайней мере, в эту секунду — да. А значит, он уязвим. Но это ненадолго.

— Это не важно. Я всегда, эм... — выдыхаю я, с трудом сдерживая порыв выгнуться, подставляя ему грудь, жаждущую его прикосновений, пока он играет со мной этой рукояткой.

Это просто безумие,