— А что? Разве хуже? Вахлак деревенский и был. Я вот отцу расскажу, что ты чужим все рассказываешь! — включилась я в игру.

— Ох, и достанется дома кому-то! — развеселился один из всадников, — Сними-ка платок, дева.

— Что это за приказы такие! — сделала вид, что рассердилась, — Зачем вам платок мой?

— Бойкая у тебя сестра, парень. Хочу на волосы посмотреть.

— Отец говорит, замужем притихнет. Муж разок вожжами опояшет, и станет, как шелковая. Снимай, раз велят.

Я играла в ссору брата и сестры, грои стояли молча и пристально смотрели на нас, особенно тот, знакомый.

— Да, нате! — сорвала с головы платок, — А ты, братец, у меня ещё получишь!

— Тоже отцу расскажешь? Доносчица!

— Сама подзатыльников надаю! Ишь, раскомандовался!

— Сварливая жена кому-то достанется, — рассмеялся всадник.

Я упрямо встряхнула головой, и в этот миг наши с горем взгляды скрестились. В его прочла, что он узнал меня, и почти перестала дышать.

— Поезжайте дальше! — велел он всадникам и отошел подальше со своими спутниками, чтобы продолжить путь в небе.

Нет, неправа Намира, не все грои подлецы! Этот другой. Успела рассмотреть его: фигура статная, мощная, лицо суровое мужское, но не грубое, волосы воронова крыла по плечам разбросаны, а чешуйка вверху лба совершенно не портила.

— Ну и напугался я, Ирис! А ты молодец, хорошо подыграла! Чего замерла-то, все, свободны.

— Трево, он узнал меня, но не выдал!

— Да, кто узнал-то?

— Грой, что велел дальше ехать.

— Как это?

— Это он меня сюда принёс и монету дал.

— Ну, делааа! А мать говорила, что они все негодяи.

Я про остальные деньги в кошеле не говорила никому, спрятав его под платьем. А вот на звездочку посмотреть с перепуга забыла, та спокойно мерцала на руке, привыкнуть нужно.

Мы отъехали от дороги за большой куст и расположились на ночлег прямо в телеге, тесновато, зато тепло.

Выехав с рассветом на месте оказались почти с закатом, Трево гнал Ночку, как мы назвали нашу лошадку. Ферма располагалась чуть подальше большой деревни, которую мы проехали. Крепкий и нестарый ещё мужчина, знакомый Нирмы, услышав, что мы от нее, предложил заночевать в его доме. Я сразу сказала, что заплачу, но он махнул рукой.

— Что понадобилось городским в наших далях? — спросил Иргам за ужином, где собралась вся его большая семья.

— Могу я позже поговорить с вами лично? Совет очень нужен.

— Чего ж не поговорить? Дела дневные закончены, можно, — степенно ответил он.

Сидя на широкой лавке за домом, он недоверчиво слушал меня.

— Хочу купить здесь ферму, не продает ли кто?

— И зачем она тебе? Умеешь что или в аренду сдашь? Здесь рядом ничего не продается, а вот ближе к горе живет старый Мальс, его все Поперечником кличут. Характер, ух, какой, и на язык остер. Возраст такой, что работать уже не может, земля травой заросла, уж сколько к нему ходили, прося продать ферму! Уперся, на своей земле помереть хочет. Может уговоришь его. Дом-то крепкий, земли много, к ней только руки приложить, да вы с мальцом вдвоем не справитесь, нанимать работников будет нужно. Там деревня есть, но с людьми договариваться нужно. Так что, поедете?

— Завтра с утра и поедем. Вдруг получится договориться? А нет, дальше отправимся.

Не слишком близко получилось, но после славного обеда на природе доехали. Поля с сочной травой были больше похожи на пастбище, что меня порадовало. А идея была проста: наверняка есть животные с шерстью, но её почему-то не используют, так отчего бы не быть первой? Первые мысли уже бродили и казались мне перспективными.

Старик, встретивший нас был весьма почтенного возраста и не слишком гостеприимен.

— Чего приехали, опять покупать хотите? Ничего я не продаю, можете дальше отправляться.

— Лукавить не буду, присматриваю ферму для одного нового дела, господин Мальс. Но уговаривать не буду, просто ночь скоро, в дороге ночевать не хочется, пустите на постой, а я заплачу.

— Господин, ха! Зови просто по имени, все мое господство перед тобой. Ладно. Коли заплатите — пущу. Только кормить нечем, огородик маленький, самому бы прокормиться, а на больший сил не хватает.

— И не нужно! По дороге продуктов купили, сами вас накормим, если позволите.

— Если с доброй душой, то я завсегда рад. Вот стол, садитесь. Сам все делал для семьи, уместимся.

Выкладывая провизию, поинтересовалась, можно ли очаг разжечь, чтобы горячее приготовить.

— Разжечь можно, только положить в него нечего, деревья и хворост все на горе, а я уж лазить туда не горазд.

— Это я мигом! — сообразил Трево, — Где топорик у вас?

— Шустрый парень, молодец, — похвалил старик, доставая инструмент, веревку вот ещё прихвати, охапкой меньше донесешь.

Позже, глядя, как я ловко управляюсь с ножом и котелком, и меня похвалил хозяин.

— Ирис зовут, говоришь. Хозяйка ты видать неплохая. И меня, старика побалуете.

— А где же семья ваша, Мальс?

Он опустил голову и глухо сказал:

— Была семья. Жена, четыре сына. Да их на войну грои забрали. Все воюют, будь они неладны! Там и остались сыны мои, жена слегла от горя, не дождавшись, и не встала. У нас хозяйство крепкое было, а одному мне все это зачем? Так и помру на своей земле.

— Очень вам сочувствую, дедушка.

— Делушка, надо же! Меня так и не звал никто. Внуков не дождался, а чужие Поперечником окрестили, слыхала, небось.

— У людей языки, как помело, всех крестят. Скажите, а какой скот здесь растят?

— Да ты откуда сама, раз такие вопросы задаешь?

— Издалека. Не сама явилась, судьба закинула.

— Скот растят разный, на мясо и молоко, кожу тоже делают, вот и всё.

— А лохматые в шерсти есть?

— А на что такие? — засмеялся он, — Лохматые в горах живут, опуи называются. Вот у них шерсть прямо до земли, только они ни на что не годны: молока не надоишь, мясо и кожа жесткие, да еще бодаются.

— А шерсть мягкая?

— Да что ж ты пристала! Не гладил я их, но по виду не жесткая. А тебе зачем?

— Может и пригодится… — не раскрываясь, ответила я.

Ужин получился на славу, у старика аж глаза слипаться начали, да и мы с Трево хорошо наелись. Дед лег на кровать и сразу заснул.

— Ирис, там ступенька с крыльца подломилась, я починю? И воды натаскаю, а то Мальсу трудно, — тихо произнёс мальчик.

— Ступеньку завтра, а воду носить погоди, бочки застоялись помыть надо. Во все четыре наноси, я с утра постираю ему кое-что. Надо помочь старику, а то он совсем