на чью-то невозмутимую фигуру. И никто не покажет лишней эмоции. Мне бы непременно нужно поговорить с кем-то из них: если придется бежать, может, хоть один парень из охраны окажется разговорчивым и выдаст что-то полезное.

Возвращаемся в дом, и я кормлю Диму, а он вполоборота смотрит на меня, причмокивает губками, хлюпая едой на крошечную вилочку. Какой же он замечательный, когда рад и доволен вниманием. Я осознаю, как для ребенка важны общение и тактильный контакт. Где все это было раньше? Или он целыми днями кочевал на руках у сменяющихся нянь?

Но меня вдруг прошибает липкий холод осознания. В этом доме наверняка полно камер. Я даже успела заметить одну в углу гостиной, а если обойти помещения внимательнее, думаю, увижу их куда больше. Наверняка Сергей следит за каждым моим движением — и за каждым вдохом Димы тоже. Я чувствую, как будто меня выставили на обозрение под стеклянным колпаком.

Доев, я медленно поднимаюсь из-за стола, чувствуя, как тусклый свет кухонной лампы — желтый, будто выгоревший — ложится на мое лицо. В уголке потолка безмолвно поблескивает черный глазок камеры: стеклянный, холодный. Комок подступает к горлу, но я заставляю себя выглядеть спокойной, будто все в порядке. Подхватываю ноутбук и делаю вид, что срочно ищу что-то в интернете: пальцы нервно танцуют по клавиатуре, хотя экран безмятежно отражает только мое собственное, побледневшее лицо. В голове же стучит мысль — нужно понять, нет ли у Сергея каких-то документов на сына: свидетельств, доверенностей, любых бумаг, позволяющих ему вывезти Диму когда угодно.

Шаги эхом отдаются в полутемном коридоре, когда я поднимаюсь на третий этаж. Запах свежего лака для паркета смешивается с едва уловимым ароматом мужского парфюма — резкий, мятно-древесный, такой же безукоризненный, как и сам хозяин дома. Вдруг замечаю приоткрытую дверь — спальню Шахова. Дергаюсь, будто пойманная на месте преступления, но быстро нахожу предлог. Делаю вид, что ищу какую-то сумку с детскими вещами.

Замираю на пороге. Полутень ложится на безупречный интерьер. Широкая кровать застелена стильным, шелковым черным бельем, ни одной складки. Массивный черный шкаф с глянцевыми дверцами отражает мою хрупкую фигуру, а высокое зеркало в резной раме тянется почти до потолка, напоминая музейный экспонат. Все здесь кажется холодным, безличным, будто в этой комнате вообще не живут. Очень холодно и мрачно.

Но взгляд цепляется за маленькую коробочку на комоде — она выглядит почти неуместно среди стерильного порядка. Сердце сжимается от необъяснимого предчувствия. Кончики пальцев слегка дрожат, когда я, вопреки осторожности, подхожу ближе. Крышка податливо приоткрывается, и я замираю. Внутри лежит обручальное кольцо — его, то самое, что я надевала Сергею на свадьбе. Матовый блеск металла вспыхивает теплым отсветом, а гравировка с моим именем все еще четкая, словно время не властно над этими тонкими буквами. У меня ведь было такое же, только с его именем… Где оно теперь?..

Сердце судорожно сокращается, по телу прокатывается горячая дрожь, будто кто-то вылил внутрь меня раскаленный металл. Почему он хранит это кольцо? Давно ли? Для чего? Если он вычеркнул меня из своей жизни, зачем держать воспоминание под рукой, да еще так бережно и на видном месте?

От накативших эмоций в горле становится тесно, глаза мгновенно заполняет жгучая влага. Я судорожно сжимаю крышку коробочки, всматриваясь в тусклый, почти печальный блеск металла. Внутри меня ворочается горькая обида и страшная тоска по тому времени, когда мы были семьей — или когда мне хотя бы казалось, что ею являемся. Пахнет теперь в его спальне иначе: легкая нотка лаванды от кондиционера для белья смешивается с неуловимым запахом его любимых Армани.

Неужели в его холодном, безупречном мире нашлось место для этой хрупкой памяти? Или это очередной крючок, на котором Шахов хочет поймать мои чувства, не давая им окончательно оборваться?

Я не знаю.

Но сейчас понимаю одно: меня здесь еще многое ждет, и все мои прежние представления о том, что он разлюбил или забыл, могут обернуться совсем другим поворотом.

С тяжелым сердцем закрываю коробочку — щелчок крышки раздается громче выстрела в безмолвии комнаты — и выскальзываю в коридор. Холодный воздух будто обнимает плечи, и я чувствую, как слезы медленно стынут в груди.

Как же мне выдержать все это?

7 глава

На кухне стоит настоящий гвалт: шумят кастрюли, сковородка звонко булькает под шкворчание мяса, все вокруг пропитано запахом теплых специй и готовящегося ужина. Казалось бы, полный уют: вот только душа у меня вовсе не на месте. Как только слышу, что входная дверь хлопает, внутри все обрывается. Шахов вернулся. И внезапно мне уже не хочется заканчивать готовку — слишком сильно нервничаю.

Поджимаю губы и стараюсь выдать максимальную сосредоточенность на нарезаемых овощах, будто не замечая его приближения. Но я хорошо знаю каждый оттенок его шагов. Тяжелые, уверенные, в нужном ритме отдающиеся эхом по коридору. Стоит ему появиться в дверном проеме — и можно ощутить, как воздух сжимается, как будто не хватает кислорода.

— Вы как-то рано, — произношу с почти наигранной небрежностью, не разворачиваясь. Лезвие ножа ритмично стучит о деревянную доску, рассекая плотную морковь; ярко-оранжевые кружки прыгают по мраморной столешнице, словно пытаясь сбежать. Теплый пар от кипящего бульона окутывает лицо тонкой влажной вуалью.

— Я думала, у меня еще есть время закончить все.

— Дела закончились быстрее, чем планировал, — отвечает он ровно. Я кожей чувствую, как его взгляд буравит мне спину: горячий, требовательный. Но мне не страшно. В этой невидимой тягучей нити — привычное желание Сергея контролировать все и вся. Даже воздух, кажется, натягивается между нами, звенит, как струна.

А я не боюсь, потому что он ничего не может мне сделать. И не сделает.

Пару секунд — давящая тишина, и я уже почти готова обернуться, когда наконец слышу:

— Я заметил, ты решила сменить Димин режим дня, — его голос чуть натянут. Любопытство и едва уловимая претензия скользят в его хрипловатом тоне. Злится, что я сама так решила?

Поворачиваюсь и стараюсь, чтобы лицо не отражало и тени беспокойства. Тусклый свет из стильной медной лампы над кухонным островом ложится на Сергея пятнами, подчеркивая жесткие линии скул. Галстук немного ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстегнута; ткань смята на локтях. Видно, что он целый день работал. Но в стальных глазах — ни следа усталости: только напряжение, будто мы стоим на пороге неизбежной схватки.

— Да. Ребенку нужна большая активность, — отзываюсь ровно, приглушая дрожь в голосе. — Он слишком много спал и мало двигался. Так