Случилось это где-то посередке «овражского дела», когда Быстров уже разобрался, что к чему, организовал травлю Хомы, однако за дополнительной информацией периодически возвращался из Москву. Надо отдать должное, Хома быстро оценил степень нависшей над ним угрозы и захотел сыграть на опережение, устранив ее источник привычным для себя способом. Или, возможно, это был жест отчаяния: понимая, что обречен, Хома тем не менее без боя сдаваться не собирался. Как бы то ни было, Чижик промахнулся, угодив в лампу под потолком. А вот Матвей его потом достал и о разбитой лампе напомнил — зуботычиной. Другим подручным Хомы досталось поболе.

За окном кипела жизнь. Торопились пешеходы, сновали по эстакаде машины, подмигивали светофоры. «Не тому доверился, — подумал Быстров. — Надо было левой руке, она к сердцу ближе. Снегирь бы не промазал». Он вспомнил предсмертный взгляд Хромого Хомы. Даже покидая сей бренный мир, тот не желал мириться с поражением, все норовил дотянуться до валявшегося в углу «Ругера» сорок пятого калибра. Матвей не испытывал сострадания к умирающему, слишком много трупов оставил Хома позади себя. И не было в нем ничего человеческого. Впрочем, нет, одна человеческая страсть ему не была чужда. Такое случается и с самыми отпетыми негодяями. Тот же Гитлер, например, очень любил собак и живопись. А Хромой был страстным орнитологом. Он даже подельникам давал «пернатые» клички: Чижик, Снегирь, Зяблик... Хотя это у блатных не принято — «погоняло» менять, но Хромой, как под свою руку кого принимал, тут же новичка в какое-нибудь пернатое перекраивал. И соглашались бойцы, потому что выгодно было под Хромым ходить, сытно. А что опасно — это потом выяснилось, когда в Овражек спецагент из Москвы приехал. Вот каким человеком был Хромой Хома, сильным и неуступчивым даже на краю могилы. Когда Матвей узнал его ближе, у него сложилось впечатление, что, супротив законов Природы, «трубопрокатный кандидат» собирается жить вечно. Не вышло. Потому что в данном конкретном месте и в данном конкретном случае роль Природы исполнял Быстров. Он наложил свои ограничения, указал предел. И вот Хома умирал, шевелил пальцами в сантиметре от рубчатой рукоятки «Ругера», а Снегирь и Зяблик лежали, разбросанные выстрелами, в углах комнаты.

Дз-з-зынь!

В стекле перед глазами Быстрова возникла дырка. Обожгло щеку. За спиной зазвенело, но Матвей не оглянулся — он распахивал створки. Справившись, перевесился через подоконник, не думая, что являет собой отличную, уже ничем не защищенную мишень.

Он сразу определил, что стреляли из белого «Мерседеса», остановившегося на эстакаде якобы из-за поломки, а теперь рванувшего с места. Там же стояла и машина Чижика...

Быстров прищурился, максимально заостряя зрение, и различил за задним стеклом автомобиля что-то трепещущее и подпрыгивающее, желто-зеленое и лохматое. Какая-то игрушка-талисман на присоске, а какая именно — не разглядеть.

Матвей со свистом выругался сквозь зубы, отчего они заболели втрое сильнее, и не без труда вернул стальные рамы в исходное положение.

Пуля срезала шнур от лампы, и Быстров представил, какую физиономию скорчит Божичко, когда узнает, что ему вновь предстоит заниматься освещением кабинета № 700.

На противоположной от окна стене следа от пули не было. Но там стоял платяной шкаф с приоткрытыми дверцами, и резонно было предположить, что пуля влетела туда.

Хрустя ботинками по осколкам лампы, Быстров пересек кабинет и открыл дверцы шкафа. Парадная шинель была продырявлена. Матвей запустил руку в ее шершавые складки, покопался там и достал конический кусочек металла. Нечто подобное он и ожидал увидеть. Это была тяжелая пуля с титано-во-кадмиевой оболочкой и ртутным наполнением. Никакая броня не устоит! А стреляли, конечно, из «Ремингтона», такая мощь — только у него.

Матвей взглянул в зеркало, врезанное в дверцу. На его щеке алело маленькое пятнышко. На сантиметр левее — и он остался бы без челюсти, на два сантиметра — без головы.

В отсутствие Хомы оставалось строить версии, кому до такой степени понадобилась жизнь спецагента, что была забыта осторожность и открыта стрельба среди белого дня в самом центре Москвы. Вообще-то, список был изрядный и выбор богатый. Но что-то подсказывало Быстрову — может быть, тот самый нюх сыщика, которым гордился полковник Ухов и которому никогда особенно не доверял Матвей, — так вот, что-то подсказывало: это Динозавр сделал свой первый ход. Что ж, теперь его, Быстрова, очередь.

— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его...

Глава 3

Садистские штучки

— Я найду его, — тихо проговорил он. — Я обязательно найду его, папа.

Матвей покатал на ладони пулю. Достойный экземпляр для его собрания.

Кто собирает марки, кто — карандаши, кто — водочные этикетки, кто — лимузины, у всех свои предпочтения, цели и финансовые возможности.

В Особом управлении МВД РФ коллекционеры тоже имелись. Любаша, к примеру, хранила в ящике стола пару сотен заколок для волос. Полковник Ухов, как стало известно Быстрову, собирал особо значимые дела, переплетая их в обложки трудов классиков марксизма-ленинизма. А дядя Вася Божичко коллекционировал шпионские прибамбасы, вроде «жучков» для прослушки, стреляющих портсигаров и зонтиков с отравленным жалом. Бывало даже, Василий Федорович в порыве безумной страсти, а истинные коллекционеры все немного или откровенно сумасшедшие, решался на должностное преступление, объявляя бракованным вполне работоспособный приборчик, списывая и переправляя его в свою коллекцию. Об этом знали многие, но никто не возражал, потому что дядя Вася знал меру и следил, чтобы его увлечение не сказалось ненароком на оперативной работе. Допустим, понадобится кому-нибудь из сотрудников контейнер в виде булыжника с крышкой на пружине, а булыжника и нет, он у Божичко в коллекции. Так вот, подобных казусов дядя Вася не допускал. Понимал отставной опер, чем чревато, ведь подчас жизнь агента на кону!

Была своя коллекция и у Матвея. Специальный агент Быстров собирал пули, причем лишь те, что предназначались ему лично. Пули конические и «тупорылые», примитивные жаканы и последние достижения оружейной мысли, созданные в секретных лабораториях по типу запрещенных всеми конвенциями «дум-дум». Большинство пуль были сплющенными, деформированными, но попадались и целехонькие, как та, которую он держал сейчас в руке. Эти последние были особенно дороги. Впрочем, по-своему дороги были все, так как заплатить за них агент должен был по самой высокой ставке. Пока смерть обходила его стороной: или кевларовый бронежилет спасал, или киллеры промахивались, или их оружие давало осечку.

До поры до времени? Об этом не хотелось думать, однако и зарекаться не следовало. Сотрудники отдела № 7 лишь казались неуязвимыми, на самом деле