вдруг, ни с того ни с сего, чувствуют в себе ужасную скуку и пустоту. Вроде бы все у них есть, но чего-то все-таки не хватает. А чего не хватает, им не понять. И тогда взрывается немотивированная агрессия: они начинают крушить все вокруг. Разбивают вдребезги, ломают, могут даже убить. Такие вспышки происходят чуть ли не каждый день, кстати, в новостях об этом не сообщают.

Герда тоже возбуждена.

В машине она внезапно притягивает меня к себе и целует: бешено, словно в отчаянии. Я, извернувшись на неудобном сиденье, пытаюсь ее обнять.

Но она отталкивает меня.

- Нет, все-все, - и выставляет руку в упор. Глаза у нее застывают. – Хватит. Мы же не кролики, - говорит она.

На базовую картинку мы выходим через десять минут. Путь известен, мы проделывали его на тренингах много раз. Растворяется в крови сома, переводя сознание в статус открытого восприятия, начинает сиять сапфир, объемля нас синевой ярких граней. Вся группа возносится практически одновременно. Мы вновь оказываемся на островке плоской, сухой земли, из которой торчат какие-то твердые ости.

Вокруг – бездонная тьма.

- Шаймира!

Командный глас Герды бьет по ушам.

Шаймира откликается торопливо, сквозь зубы:

- Сейчас, сейчас!..

Чувствуется, что она сильно напряжена.

Ости мягчают, превращаясь в нечто вроде травы, а самые крупные, прорастая в кусты, выпускают веточки и мелкие листья. Только трава почему-то жухлая, с прожилками ржавчины, а листья кустов имеют багровый оттенок.

Странная инверсия цвета.

- В чем дело, Шаймира?

- Не знаю… Оно само так идет…

Глаза Шаймиры полуприкрыты. Мы все стараемся не смотреть друг на друга. Мы инстинктивно разобщены, следствие транспарентности: мы знаем друг о друге такое, чего никому не хотелось бы знать.

К счастью, Герда не дает нам времени на раздумья:

- Феб! Синхронизация?

- Есть синхронизация! – немедленно отвечает Феб.

- Тогда начинаем!

- Понял. Произвожу слияние! Предупреждаю: возможен трансцензус. Обратный отсчет от пяти секунд. Пять… четыре… три… две… одна!..

И снова ничего особенного не происходит.

Ни единая пылинка не сдвигается в окружающем нас мироздании.

Однако у Герды для нас есть сюрприз.

Она поднимает ладонь:

- Полное слияние!

Голос так звонок, что кажется – от него вздрагивает вся необозримая темнота.

Феб, что удивительно, медлит пару секунд.

Правда, пара секунд это для нас, а для него, вероятно, месяцы или даже годы. За это время можно просчитать тысячи вариантов.

- Мадам, слишком рискованно. Подчеркиваю: и для меня – тоже…

Впервые чувствуется в нем какая-то неуверенность.

Герда, тем не менее, непреклонна.

- По протоколу в данном случае решение принимаю я.

- Да, мадам, - опять помедлив, соглашается Феб.

- Тогда – полное слияние! Это приказ!

Мир выворачивается наизнанку. Тьма начинает светиться светло-серым, туманным, обволакивающим свечением; так могли бы, испуская энергию, просиять мириады элементарных частиц. И в этом сером пространстве тихо зажигаются звезды, но не белые, как следовало бы ожидать, а непроницаемо черные, испускающие невидимый, но, по ощущениям, такой же черно-угольный свет.

От его режущего напора слезятся глаза.

Прокатывается фиолетовая волна – вероятно, вспыхнул сапфир, пусть он сейчас в другом измерении, и я неожиданно чувствую то, что можно выразить фразой, если не ошибаюсь, из Гоголя (его я, представьте, тоже читал): «вдруг стало видно во все стороны света». Это Феб – нам открываются его знания и возможности.

Волна между тем выстилает перед нами дорогу из черных звезд.

Я ступаю на нее вслед за Гердой.

Она идет прямая, вся выточенная из ненависти, каждым шагом своим презирая тот мир, что остался где-то далеко позади.

- Работаем! – провозглашает она. – Шаймира, Антон, держите картинку! Роман, приготовиться, начинаем развертку! Преобразование Лежандра, то же, что в прошлый раз…

Серый туман впереди клубится. Он сгущается, собираясь в мягкие комковатые образования. Комки эти, в свою очередь слипаясь друг с другом, образуют фигуры с колеблющимися причудливыми очертаниями. Проступает в них что-то знакомое: «крокодил», которого Герда изучала позавчера, система уравнений Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах.

У меня начинается апофения: «крокодил» обретает звероватую, гиперреалистическую вещественность – покрывается пластинками панциря, растопыривает когтистые лапы, открывает темные, непроницаемо-задумчивые глаза. Мерно, словно «дворники по стеклу машины, ходит из стороны в сторону гребенчатый хвост.

Герда, не оборачиваясь, говорит:

- Молодец! Молодец!.. Теперь – отпусти…

Я как бы отталкиваю изображение. А Герда, напротив, как бы подхватывает его и начинает водить по воздуху поднятыми ладонями. Она словно чертит таинственные иероглифы, произнося заклинание на древнем иератическом языке. И вдруг становится видно, что «крокодил» состоит не из бугорчиков и пластинок, а из сложноподчиненных уравнений и формул, испещренных непонятными математическими значками. Впрочем, почему непонятными? Интуитивно я прозреваю, какой они несут в себе смысл. Я прозреваю это сознанием Герды, которая сейчас является частью меня. Или, скорее, тем целым, куда включены сейчас и Шаймира, и Маша, и Роман, и Эльдар. И даже Феб, не воплощенный зримо, но проникающий в нас из электронных сетей. Это и есть слияние. Это и есть трансцензус, который возносит нас на уровень трансперсонального бытия.

И так же я понимаю, чем Герда сейчас занимается. Эйнштейн в свое время задал любопытный вопрос: почему математика, чисто абстрактная дисциплина, где просто одни уравнения выводятся из других, находит себе соответствие в физическом мире? Уилер в монографии о гравитации написал, что через сорок лет уравнения Шварцшильда оказались чрезвычайно полезными для исчисления параметров черных дыр. Все правильно, вот только ни о каких черных дырах он тогда понятия не имел: коллапсары были открыты действительно лишь спустя сорок лет. Или аналогично – геометрия Римана, неэвклидова геометрия, геометрия искривленных пространств, где параллельные линии пересекаются, их даже может не быть вообще. Казалось бы чисто абстрактные построения. А через полвека выяснилось, что они соответствует общей Теории относительности.

- Мир вероятностен, - объясняла мне Герда. – Он может существовать в сходных, но отличающихся конфигурациях. Исчисляя мир, мы утверждаем одну из них и таким образом онтологизируем нашу реальность. Замечу: это не есть объективный идеализм. У Платона эйдосы уже сформированы, вечны и неизменны, а здесь они находятся в неопределенном статусе, какая версия будет реализована, во многом зависит от нас. – И добавляла, по-моему, кого-то цитируя. – Всякая развитая технология поначалу неотличима от магии. Обычному человеку она кажется волшебством.

Именно волшебство и происходит сейчас на наших глазах. «Крокодил» раздувается, словно накачивают внутрь него тугой воздух. Уравнения расходятся, обнаруживая между собой серую пустоту. При этом они как-то укорачиваются,