на первом же ухабе. К тому же, руки у него тряслись даже сейчас, когда он просто стоял.

— Спасибо, отец, — сказал мягко, но непреклонно. — Только времени у меня нет ждать. Мне бы сейчас деревяшки взять, да поехать. Я заплачу, не обижу.

Старик фыркнул, отворачиваясь.

— Не веришь старому, значит… — пробурчал с горечью. — Ну и ладно, пёс с тобой. Все вы нынче такие — «времени нет», «сам справлюсь»… Никто мастеру работу давать не хочет.

Плотник махнул рукой на кучу досок, где я присмотрел дуб.

— Бери, коли надо. Всё одно гниёт без дела.

Я подошёл к куче, вытаскивая приглянувшиеся плашки.

— А подмастерье где же? — спросил, чтобы хоть как-то сгладить неловкость. — Тяжело ведь одному хозяйство вести.

Вопрос попал в точку, но совсем не так, как рассчитывал. Мартин выпрямился, насколько позволяла сгорбленная спина, и стукнул кулаком по верстаку — инструменты звякнули.

— Подмастерье⁈ — взвился старик, в голосе прорезалась тоска. — А нету! Сбег, паршивец! Все они бегут!

Он ткнул пальцем куда-то в сторону.

— В алхимики все хотят! С колбами да травками возиться, в халатах ходить! А руками работать — это ж западло нынче! Грязно им, видите ли! Стружка им колется!

Вспомнил Лизу с горящими глазами и мечтами об Академии. Значит, это не просто девичьи грёзы, а болезнь этого места.

— Кузнец наш, Йонас, и тот еле дышит, — продолжал ворчать Мартин. — Гвозди вон — кривые, потому как руки у него молот уже не держат, а учеников нет. Помрём мы, и кто в этой дыре гвоздь забьёт? Алхимик своим пестиком?

Он сплюнул на пол.

— Гиблое место. Тьфу.

Стало даже жаль его — трагедия человека, который видит, как дело жизни превращается в прах, и некому подхватить знамя. В Оплоте Свен воспитывал нескольких молодых ребят, там была преемственность, а тут, похоже, пустота. Но жалость — плохой советчик для беглеца.

Я молча отобрал дубовые доски, пару брусков поменьше и набрал горсть гвоздей, выбирая те, что попрямее.

— Сколько? — спросил коротко.

Мартин окинул выбор мутным взглядом.

— Тридцать медяков давай, — буркнул без интереса. — Дуб хороший, старый — ещё дед мой сушил такой, а я продолжил.

Достал из кармана сорок медяков — мелочь, заготовленную заранее, чтобы не светить серебром или, упаси Духи, золотом. Высыпал монеты на верстак.

— Спасибо, мастер Мартин, — сказал, забирая доски под мышку. — Держись. Хорошее дерево всегда в цене будет. А ещё, тут не тридцать, а сорок медяков, одолжишь пилу на пару часов, а? Монеты все в любом случае тебе, а пила — это так, услуга, не больше.

Старик поглядел на меня внимательно, нахмурился, шмыгнул носом и затем махнул рукой. Не глядя на меня, сгребал монеты дрожащими пальцами, пересчитывая.

— Бери пилу — вон та, что поострее, под столом лежит, а та, что висит на гвозде — тупая как моя память. Иди уж, Арн. Да дверь прикрой, дует…

Схватил пилу и вышел на улицу.

Яркое солнце после сумрака мастерской ударило по глазам. Вдохнул полной грудью. Под мышкой нёс материал для безопасности своего будущего. Пора браться за дело.

Солнце жарило немилосердно — пока добрался до таверны, спина под тулупом взмокла, а рубаха прилипла к телу. Странный мир: в неделе к северу отсюда — люди укутываются в меха, проклиная ледяной ветер, а в Срединных Землях будто весна пришла.

Скинул тулуп, перекинул через плечо и, стараясь не привлекать внимания редких прохожих, свернул на задний двор «Трёх Листов», где в тени орешника и покосившегося навеса стояла наша повозка. Место укромное, скрытое от глаз посторонних стеной таверны и поленницей.

Черныш встретил тихим ржанием, скосил глаз и ткнулся губой в ладонь.

— Знаю, брат, знаю, — прошептал, чувствуя вину.

Конь голоден. Порылся в мешках — на дне одного из них нашлись остатки овса. Высыпал всё до последнего зёрнышка в торбу и надел на морду.

— Ешь. Куплю ещё вдоволь, обещаю.

Список расходов рос: провизия, фураж, одежда… Но деньги были. Проблема в том, что денег слишком много — пятьсот пятьдесят серебряных — приговор, если патруль решит перетряхнуть вещи. Обошёл повозку, оглядывая деревянный кузов. Старая колымага выглядела жалко, но балки основания казались крепкими. Доски и гвозди полетели на сухую траву, следом из повозки извлёк инструмент, который удалось спасти Ульфу: молоток, стамеску и клещи. Также вытащил нож и положил рядом пилу. Работа началась.

Первым делом забрался внутрь кузова и, отодвинув ворох сена в углу, поддел ножом доски настила. Гвозди скрипели и сопротивлялись, но старое дерево подгнило вокруг шляпок, так что через пять минут я снял три половицы, открыв доступ к скелету повозки — поперечным лагам.

— Отлично, — выдохнул, вытирая пот со лба.

Пространство между лагами — идеальный тайник, оставалось сделать для него дно. Взял купленную доску, примерил, чиркнул ножом отметку. Пилой аккуратно отпилил необходимое.

Когда начал подгонять дерево, накрыло странное ощущение. В последние месяцы руки привыкли к металлу — к яростному сопротивлению, к необходимости убивать форму огнём и ударами, чтобы создать новую. Металл кричал, звенел и обжигал — требовал силы и доминирования.

Дерево было другим — оно уступало, было тёплым, живым и податливым. Нож шёл по волокнам с тихим шорохом. В нос ударил запах дубильных веществ, смешанный с ароматом смолы — запах перенёс в ту жизнь, которой больше не существовало.

*…Отец стоит на веранде дачи, в выцветшей майке, и держит в рубанок. Мне лет десять, я кручусь рядом. Вокруг пахнет нагретой сосной и лаком. «Не дави, Димка, — говорит отец, накрывая детскую ладонь своей огромной. — Чувствуй, куда ворс идёт…»

Отца давно нет, и того Димы нет, но руки помнили. Ларец выходил простым, но надёжным. Я собрал плоский короб без крышки — дно и невысокие бортики. Гвозди Мартина оказались дрянью, гнулись при каждом втором ударе. Пришлось проявить терпение, выпрямлять, работать аккуратнее. Готовый короб закрепил снизу к балкам повозки — получился второй пол, скрытый в глубине конструкции.

Взял поясной кошель, развязал шнурок и высыпал содержимое в тайник. Золото блеснуло в тени, ложась на дно, серебро последовало за ними, сверху бросил моток тряпья, чтобы монеты не звенели на ухабах. Попробовал провести повозку пару метров — отлично, монеты не звенели, было тихо и, кажется, незаметно. Взял себе пять серебрянных в кошель на всяческие расходы, затем вернул на место родные доски пола. Прибил гвоздями небрежно, чтобы не было видно свежего вмешательства, и забросал сеном.

Отошёл на шаг, оглядывая работу.

— Ну как? — спросил сам у себя.

Внешне ничего не изменилось — грязный, засыпанный соломой пол старой