но медсанбату пока везло, фашистские самолеты пролетали стороной.

Под прачечную отвели саманную халабуду с вышибленными окнами. Весь ее передний угол занимала плита с двумя дырами-конфорками, на них постоянно грелись два большущих чана воды. Внутри помещения клубился пар, стояла жуткая жарища, потому корыта и стиральные доски девчата вынесли прямо во двор.

Когда Маркиян Маркелыч привез первую бестарку окровавленного, заношенного до черноты белья и обмундирования, они в испуге отшатнулись от зловонной кучи.

— Это тряпье даже в утильсырье не примут, — брезгливо поморщилась Анна. — Надо его керосином облить и сжечь.

— Голубушки мои, его выстирать надо к завтрему, — тихо и грустно сказал старшина. — Утром раненых начнут подвозить, их в чистое переодеть нужно…

Помешкина разделила кучу на шесть равных груд. Вытащила из своей запятнанные кровью кальсоны, окунула в пенную воду.

— Нюра, а эти вот зачем стирать? — показала ей соседка солдатские галифе с оторванной по колено штаниной.

— Вымой их, Кланя, кому-нибудь пригодятся, — откликнулась старшая.

К вечеру на веревках досыхало чистое белье, а одна из прачек сыпала горячие уголья в нутро тяжелого чугунного утюга.

Много хлопот доставляли использованные бинты. Их сначала протравливали в хлорном растворе, затем отмывали до белизны. Через неделю руки девушек стали похожи на гусиные лапы. Кожа на них лопалась и шелушилась. Не помогали и дырявые резиновые перчатки, которые Маркелыч добывал для них в операционной.

О своей военной профессии писать домой Анна стеснялась. Сообщила только номер полевой почты и приписала: «Служу в медсанбате, от передовой далеко, так что за меня не переживайте». Это «далеко» исчислялось двадцатью километрами. А в конце июля фронт за одну ночь примчался сюда, в Батайск. Утром 25-го числа в женскую казарму без стука и предупреждения влетел старшина Буров.

— Мигом подъем, девчата! Немецкие танки прорвались! Все к лазаретам, раненых будем выкуировать!

Возле бараков стояло несколько открытых бортовых машин и конных повозок. На них грузили тех, кто сам не мог передвигаться. Те же, кто был на ногах, получили оружие и ушли в госпитальный взвод, он занял оборону на подступах к медсанбату.

Группа Помешкиной уезжала последней в кузове пропыленного ЗИСа. Прачки стояли, придерживаясь за кабину, а на застланном сеном дне лежали несколько тяжелораненых бойцов.

— Пи-ить, пи-ить! — простонал кто-то из них.

Анна достала из вещмешка полную фляжку, склонилась над стонущим. Увидела большое родимое пятно над левой бровью, знакомые усталые складки возле губ.

— Василий Иванович! Шалаев! — осторожно потормошила за плечо, узнав бригадира, с которым несколько лет проработала в Астраханском порту. Но раненый не поднял век, вода узкими струйками вытекала из уголков его рта, глотать у него, видимо, не хватало сил.

В моторе автомашины что-то вдруг заскрежетало, она замедлила ход и встала.

— Вот мазаная коломбина! — руганулся шофер, поднимая жестяной капот. — Ремень вентилятора полетел. Опять чинить надо.

— Айда, девки, пока в ложок смотаемся! — предложила Анна.

Они отошли метров на полтораста в сторону от дороги за поросший ковылем и полынью бугор. Когда минут через пять поднялись наверх, увидели надвигающуюся с рокотом и лязгом пыльную завесу.

— Танки идут! Ой, мамочка, фашистские! — тоненько запричитала одна из прачек. Ноги у всех словно приросли к земле. Остекленевшими глазами смотрели они на то, как из серых клубов вырвалась темная громада и, опрокинув, подмяла гусеницами одиноко стоящий посреди большака грузовик.

Глава пятая

ВЕК ЖИВИ — ВЕК УЧИСЬ

— Так вы поняли, что произошло? — спросил капитан-лейтенант Чернышев у сбившихся в кучку девушек. Не было среди них только Помешкиной, ее отправили в медсанчасть. — Вы зацепили тралом донную мину, которая при сбросе с самолета почему-то не привелась в боевую готовность. Так она и лежала на дне, бесчувственная, как коряга, пока вы ее не пошевелили. Схема тут же пришла в норму и сработала. Ваше счастье, что не застопорили ход… Вы знаете, сколько в этой мине взрывчатки? Триста килограммов! Хватит, чтобы эсминец разорвать пополам… Ну, как говорится, дважды судьбу одинаково не испытывают. Надеюсь, теперь вы все осознали сложность нашей профессии?

— Еще как осознали, товарищ капитан-лейтенант, — ответила Шестопал.

— Вот и ладно. Катер вытащим на слип, переберем подшипники линии вала. А в ремонте займемся образцами немецких мин и способами их траления.

На ужин в столовой сварили уху, а на второе подали жареную с хрустящей корочкой скумбрию.

— Экипажу «Волгаря» можно есть без нормы, — объявил начпрод. — Добыча, девоньки, ваша. Центнера три подобрали. Видно, хороший косячок подгадал.

Рухлова выбрала несколько самых аппетитных рыбин, положила на алюминиевую тарелку.

— Для Нюры Помешкиной, — пояснила она.

В медсанчасть пошли все, кроме дневальной Гани Воловик.

Анна была одна в четырехкоечной палате. Увидев в дверях подруг, набросила куцый ситцевый халатик.

— З-за-ход-дите, — пригласила всех.

— Как ты себя чувствуешь, Нюрочка? — обняла ее за плечи Вера Рухлова.

— Г-говор-рите г-гром-мче, я не с-сл-лышу.

— Я уже звонила врачу, — сказала Антонина Шестопал. — У Аннушки небольшая контузия. Полежит несколько дней, после слышать и говорить будет нормально.

— Мы тебе тут гостинцев принесли! — повысила голос Тамара Чесалина. — Галет пачку, баночку сгущенки, жареной скумбрии…

— Уб-берит-те р-рыбу, — вдруг вся передернулась Анна. — Я ей-йе ед-ва ж-жив-вьем н-не наг-глот-талась. См-мот-треть н-не м-мог-гу.

— Хорошо-хорошо, — успокоила ее Тамара, торопливо пряча тарелку в противогазную сумку. Наступило неловкое молчание.

— Ой, д-девочки-чки! — громко всхлипнула Анна. — Т-так-кого я б-больш-ше н-не п-перен-несу. Л-лучш-ше д-дам к-кому-н-нибудь и п-поед-ду д-дом-мой б-брю-хо р-раст-тить…

— Да ты что, Помешкина, спятила? — строго взглянула на нее Шестопал.

— Ладно, ладно, девочки, — засуетилась Вера Рухлова. — Она просто еще не отошла. Пусть полежит, успокоится. Мы к тебе, Нюра, завтра еще придем! Хорошо?

На обратном пути из санчасти крупно поспорили.

— Такие настроения — позор для нашего комсомольско-молодежного экипажа! — сказала в сердцах Антонина Шестопал.

— А все оттого, что ты, командир, много ей позволяешь, — ответила Дуня Гультяева. — Решили отказаться от табака и водки в пользу раненых, а Помешкиной на это плевать! Она и курит, и ста граммами наркомовскими не брезгует. Была бы она комсомолкой, я бы ей мозги прочистила. А так только ты, Тоня, власть над нею имеешь, но, как мы видим, не очень стараешься эту власть употребить.

— Бери себе мои лычки и наводи порядок! — обиделась на мотористку Шестопал.

— Мне не то что твоих лычек, звездочек лейтенантских не надо! Обойдусь. Но уж если меня на командирское место поставят, будьте уверены, я ни на что сквозь пальцы смотреть не стану!

— Бодливой козе бог рогов не дал! — насмешливо прыснула Вера Рухлова.

— Чья бы корова мычала, а твоя, Верка, молчала, — повернулась к ней Гультяева. — Ты возле Анны, как шавка вокруг пуделя, крутишься. Нюра, Нюрочка!..