в руках загорелись. Полыхнули, чисто паяльная лампа. Я не понял, чо это было? В общем, обожгло ее сильно, она и забазлала на весь околоток, мы с Котом её в охапку и подорвались оттуда. А насчет фраера… да в натуре, Чибис, после такого не живут. Кот забойщиком работал, свиней резал только так, с одного замаха. А свинью-то мочкануть потрудней чем человечка.

— Смотри, Костик. Серьезным людям этот фраерок дорогу перебежал, с самой Первопрестольной малява на него была. Если что не так… Ладно, держи лавэ. Заслужил, — он двинул по столу завернутую в газету пачку денег. — Косарь я тебе давал, тут еще девять. С такими грошами сможете залечь с Котом на годик. Лаве в саквояж и на юга. Пройдет время про вас все и забудут. Правильные люди говорят, за пацанчика этого, никто особо землю рыть не станет. Лишний он тут, никчёмный. Покопают месяцок и спишут на висяк.

* * *

Прошла бездна времени, а я еще был жив. Где-то далеко, горел неярко огонек, и я понял, что должен добраться до этого огонька. Мне обязательно надо было до него доползти…

Чувствовал, как жизнь уходит из моего тела, и проваливался в темноту.

Сознание ненадолго возвращалось, я снова полз, и жгучая боль была единственным ощущением, что соединяло меня с настоящим.

Я, то окунался в небытие, то ненадолго выныривал из звенящей темноты. Не думал и не мог думать. Весь был захвачен ощущением ухода из жизни.

Я повернулся на спину, стараясь придушить, прижать к земле, раздавить свою боль. И мне стало легче. Открыл глаза и увидел над собой большие яркие звезды. Их было очень много, и меня удивило, что они совсем не мерцают, а застыли светло и неподвижно, как на фотографии.

— Феликс! Феликс!

Я с трудом открыл глаза и опознал в человеке, склонившемся надо мной, Женьку. Она металась вокруг меня, рыдала, пыталась куда-то тащить, но я был слишком тяжел для нее. Потом, что-то решив, она унеслась прочь. Простучали по асфальту каблуки, я закрыл глаза, а когда снова их открыл, обнаружил рядом с собой, буквально голова к голове, рыжего кота. Он потянулся ко мне мордочкой и потерся, своей мохнатой щекой, о мою. Было приятно и щекотно, а боль исчезла.

В следующий раз придя в себя я услышал стрекотание мотора мотоцикла. Возбужденно переговаривались два голоса, мужской и девичий. Потом меня подхватили с двух сторон, подняли с земли и потащили.

Глава 19

Майор Леонов из Обнорска позвонил в два часа по полудню, как и договаривались. Харин поднял трубку.

— Слушаю тебя, Петя.

— Александр Иванович, — голос Леонова был крайне взволнован. — Не нашли супостата. Весь тот район обшарили, ни тела, ни заявления. По отчетам ментов — крови много, а самого нет.

Твою ж мать!.. — Харину хотелось разбить трубку о телефон. Ничего поручить нельзя! Как теперь звонить самому? Ох, как не хотелось Харину этого делать, но куда денешься. И он позвонил и униженно попросил о встрече.

Встречу назначили на шестнадцать часов, на даче в Барвихе. «Волгу» Харин оставил дома, поехал один, без шофера, на скромном «Москвиче 407».

Дача самого была обнесена казённым зеленым забором, с проводом сигнализации поверху. Харин подъехал к воротам. Из КПП вышел прапорщик-гэбист.

— Документы.

Харин протянул удостоверение, в котором значилось, что он — консультант министра.

— Ждите, — буркнул прапор, забрал документ и скрылся в будке.

Через несколько минут он появился, отдал удостоверение и сказал:

— Машину поставьте на стоянку. Вас ожидают.

То, что ему не дали въехать на территорию — плохой знак. Шеф выражал свое недовольство. Ну что ж, будем держаться соответственно моменту — покаянно. В ту же секунду исчез Александр Иванович, барственно-номенклатурный деятель, завсегдатай дорогих московских ресторанов. Через проходную вошел Саша Харин — человек мелкий, незначительный, которого и не видно-то на фоне этого государственного благолепия.

У входа на территорию, в самом начале посыпанной красным гравием дорожки, Харина ждал референт, высокий человек с надменным лицом. Он не протянул руки, не здороваясь, процедил словно оказывал Харину величайшую милость:

— Следуйте за мной.

По тропинке, якобы заросшей, а на самом деле искусно выполненной художником-садоводом, они двинулись к беседке, построенной в стиле старых дворянских интерьеров. Тропинка эта, березовая аллея, беседка создавали иллюзию декорации к чеховскому спектаклю.

Сам сидел в беседке в кресле-качалке. Одет он был по-простому в светлую рубашку и брюки из легкой ткани, на ногах сандалии. Пил холодный «Боржом», в пепельнице дымилась сигара.

— Иди, Сережа, — сказал он референту.

Когда тот ушел, Сам выдержал паузу и предложил Харину сесть.

— С чем прибежал, Саша? Чем порадуешь?

— Дело в том… — начал Харин, но шеф перебил его.

— В том дело, — усмехнулся он, — что ты не смог сделать, то, что я тебе поручил. Так?

Харин молчал, судорожно размышляя: как и от кого шеф успел узнать о фиаско.

— Молчишь. Сказать нечего?

— Тело не нашли. Верно. Но крови было много. Может все-таки, он того…

— Много крови — это все слова, — опять перебил его шеф, — нет тела, значит нет стопроцентной уверенности. Поэтому слушай дальше и запоминай. Этот человечек, вернее силы, что стоят за ним, представляют серьезную проблему. Если они выйдут на тебя, за твою жизнь я не дам и дохлой мухи, помнишь, как говорил сверчок в Золотом ключике.

— Да что же это за силы такие, зломогучие? — посмел поинтересоваться Харин.

— Об этом тебе знать не надо. Тебе же лучше будет. Многие знания — многие печали. Раз дело не сделано, надо рубить концы. Устрани своего посредника.

— Шеф, это проблема, — забеспокоился Харин, — Сеня-Туз авторитетный вор… как потом делать дела?

— Ты дурак? Если ниточка потянется, следующим будешь ты, Саша, тогда вообще никаких дел не будет.

— Ладно, понял, сделаем. А тех в Обнорске, что?

— За Обнорск не беспокойся, там и без тебя зачистят.

* * *

С того страшного вечера, когда меня пытались убить, а потом я очнулся в своей комнате в настоящем, лежащим на полу, целым и абсолютно здоровым, прошло семь суток.

Портал не открывался уже семь дней подряд. Все семь вечеров не зажигалась полоска под дверью в маленькую комнату, и сама дверь не поддавалась на мои попытки ее открыть.

За эти дни я пережил целую гамму чувств или если хотите — градиент, от черного до белого. От, «ноги моей больше там не будет», до, «когда же откроется этот чертов портал и откроется ли вообще?»

Никто не давал мне ответ на этот вопрос. Жорж