Риша, желая смерти императору, все же отказывалась сама убить его. Только теперь Арин понял ее. Он не понаслышке знал, каково это — остаться без родных. Человек без семьи — точно дом без крыши. Даже если бы Кестрель была здесь и принялась умолять: «Нанеси последний удар, прошу тебя, пожалуйста!» — даже тогда Арин, возможно, не согласился бы оставить ее сиротой.

Хотя он уже сомневался, что она попросила бы об этом, если бы увидела сереющее лицо генерала с блестящими глазами, отражавшими небо, и едва шевелившимися губами. Целой рукой он шарил по груди, над сердцем. Арин почувствовал, как внутри все горит. Раньше он не понимал, какой сильной может стать жажда мести, желание убить. Глаза защипало, потому что он уже знал, как поступит.

Арину хотелось оказаться где-нибудь далеко отсюда. Почему мы не помним то время, которое провели в утробе матери? Темнота, ровное биение сердца составляли весь мир. Никто не мог причинить нам вреда, и сами мы никому не делали больно. Арин подумал: если он не убьет этого человека, то воспоминания о матери постепенно сотрутся. Они и так уже померкли за прошедшие годы. Однажды она покажется далекой, как звезда. Он не мог этого сделать, но должен был.

Арин бросил меч, упал на колени, сорвал с плеча генерала тряпичную перевязь и скрутил из нее жгут, чтобы спасти жизнь человеку, которого ненавидел больше всех на свете.

После битвы, когда Рошар принял капитуляцию валорианцев, когда Арина охватила мучительная тревога при мысли о том, что Кестрель еще не вернулась из Сизии, он отправился в шатер с ранеными. Генерал спал. Обрубок руки прижгли и замотали повязками, броню сняли. В горло ему влили снотворное, хотя он яростно сопротивлялся. Даже теперь, будучи без сознания, он находился под охраной. Ноги его заковали в цепи, а уцелевшую руку примотали к телу.

Арин запустил пальцы в волосы и до боли натянул их. Если Кестрель не вернется к полудню, он поскачет в Сизию. В голове мелькали невыносимые мысли, желудок сжался в комок.

Генерал вызывал у него отвращение. Даже Верекс стал ему омерзителен (хотя сам по себе принц ему почти нравился), когда Арин увидел, как тот, прихрамывая, бродит по лагерю, охваченный страхом — за Ришу и за Кестрель. Арин испытал прилив нелепой ревности, как будто Верекс обкрадывал его, испытывая похожее чувство. Арин понимал, что ведет себя отвратительно, но ему приходилось каждую секунду бороться с мыслью о том, что, если с Кестрель что-то случится, его сердце превратится в камень.

Он смотрел на спящего генерала и не знал, куда девать руки. В итоге Арин принялся обшаривать его карманы, пытаясь отвлечься и не задушить врага в порыве гнева. Пришлось напомнить себе, зачем он пришел. Арин разорвал куртку генерала и проверил нагрудный карман, к которому тот прижимал руку, лежа на дороге в крови. Пальцы нащупали бумагу. Арин вытащил мягкий, как замша, ужасно потертый листок. Его явно много раз сворачивали и разворачивали.

Сначала Арин не понял, что перед ним. Почерк Кестрель. Гэрранский шрифт. Черные ноты. В глаза Арину бросилось его собственное имя. «Милый Арин!» Потом он узнал мелодию. Это была соната, которую Кестрель репетировала, когда Арин вошел в музыкальную комнату дворца поздней весной. В следующий раз они встретились уже в тундре. Но в тот раз он думал, что уже никогда больше ее не увидит.

Арин поспешил к выходу из шатра. Читать письмо здесь он никак не мог. Впрочем, найти подходящее место вряд ли удастся. Если даже Арин сможет укрыться от других людей, от себя все равно не спрячешься. Ему было тяжело вспоминать о том, как он ушел в тот день и что потом случилось с Кестрель. Арину отчаянно хотелось прочитать письмо, и в то же время даже думать об этом было невыносимо. Он злился на генерала за то, что тот сохранил письмо. Ломал голову над тем, что может означать этот поступок. Арин, сам толком не осознавая, куда идет, покинул шумный лагерь и дошел до леса. Ему казалось, что, прочитав письмо, он поступит нечестно, будто послание предназначалось кому-то другому. Однако письмо было адресовано ему. «Милый Арин!»

Он начал читать.

— С тобой все хорошо?

Арин взглянул на Рошара и снова повернулся к лошади. Провел рукой по левой передней ноге животного и поднял копыто, обхватив его ладонью. Свободной рукой он взял крючок, вычистил и стряхнул грязь, а затем прошелся кончиком ножа по копыту снаружи, пытаясь найти источник боли. Рядом стояло ведро с горячей соленой водой, от которого поднимался пар.

— Арин.

— Я просто думаю.

Слова, написанные Кестрель, все еще переполняли его, распирая грудь. Он словно проглотил солнце, которое каким-то образом уместилось внутри и теперь сияло, больно обжигало, слепило. Арин словно лишился зрения — и одновременно прозрел.

— Заканчивай с этим, — велел Рошар. — Ты либо бродишь с угрюмым видом, либо витаешь в облаках. Ни то ни другое не к лицу победителю и вождю свободного народа.

Арин фыркнул. Острие ножа задело больное место, и лошадь попыталась выдернуть копыто. Арин лишь крепче сжал его, подперев коленом.

— Мог хотя бы произнести вдохновляющую речь, — возмутился Рошар.

— Нет. Я поеду в Сизию.

Из горла Рошара вырвался изумленный звук.

— Не на этой лошади, — успокоил Арин.

— Что ты вообще делаешь?

— Увидел, что она прихрамывает. Смотреть больно. Думаю, это воспаление. Наверное, наступила на что-нибудь острое.

— С каких пор ты заделался коновалом? Доверь эту работу кому-нибудь еще.

— Тсс, — сочувственно прошипел Арин, отыскав место нарыва.

Лошадь снова попыталась вырваться, но он проколол болячку, из которой полился черный гной. Арин вскрыл рану и выдавил остатки гноя.

— Пододвинь поближе ведро, будь добр.

— О, разумеется. Мне же больше нечем заняться!

Арин окунул копыто в горячую воду. Лошадь, которая и так долго терпела боль, топнула, расплескав воду, и мотнула головой. Но Арин потянул повод, заставив ее пригнуть голову, и принялся перебирать гриву, успокаивая животное и посматривая на ногу, чтобы убедиться, что копыто все еще в воде.

— Арин, по тебе сразу все понятно! Когда ты беспокоишься, то начинаешь все вокруг чинить. Лечение гнойного нарыва у лошади — это еще цветочки. Не знаю, что хуже — смотреть, как ты это делаешь, или знать, что ты никогда не научишься скрывать свои чувства!

Арин похлопал лошадь по шее. Она снова топнула, но уже почти успокоилась.

— Мы победили, — добавил Рошар, — и с Кестрель все в порядке. Мы об этом уже говорили. Яд смертельный.

— Но она