за что, чужак. — Старейшина со светящимися глазами кивнул в ответ. — А теперь позвольте моему брату-старейшине закончить, пожалуйста.

Меррик снова молча кивнул.

— Как я уже говорил, — продолжил старейшина с животной пастью низким, хриплым голосом. — Ты разделишь с нами свою глубочайшую боль, человеческое дитя-девочка. И когда это завершится, мы позволим тебе забрать сорванную ветвь обратно, чтобы исцелить твои раны. Ясно?

— Да. Только… — Элиза нахмурилась. Ей показалось, она припомнила что-то, что говорил Меррик о шипах скрилликса — что-то насчёт галлюцинаций? Она не могла точно вспомнить, но это её беспокоило. — Простите, но что вы имеете в виду под «глубочайшей болью»? Яд в шипе заставит меня чувствовать, будто я горю или не могу дышать, или что? Я не боюсь, — поспешно добавила она, поднимая подбородок. — Просто… я хочу знать, чего ожидать.

— О нет, дитя-девочка. Яд шипа не причиняет физической боли, — сказал старейшина со светящимися глазами. — Он заставляет заново пережить глубочайшую эмоциональную боль из прошлого. Лишь разделив с нами свою боль и позор, ты станешь достойна получить целительную силу скрилликса.

— Ах, — еле слышно прошептала Элиза. — Ах.

Она не знала, что ещё сказать. Сердце вдруг забилось в ушах, а руки стали холодными и онемевшими. Глубочайшая боль из прошлого. Хранилище… всё будет точь-в-точь как с всеотцом. Только на этот раз все это увидят. Меррик увидит это.

— Это проблема для тебя? — резко спросил старейшина со звериной пастью. — Хочешь, чтобы мы отменили приговор? Я могу отпустить тебя прямо сейчас, но если ты не уколешь палец и не разделишь боль, мы не отдадим тебе ветвь. И обещаю вам, чужаки, мы не позволим вам сорвать другую.

Его морда сморщилась в угрожающем оскале, который напугал бы Элизу, если бы её уже не пугало до смерти нечто совсем другое.

— Элиза, детка… — Меррик положил руку ей на плечо, но она сбросила её.

— Не надо.

Он зло посмотрел на старейшин.

— Вы не понимаете, о чём просите. Вы не знаете о боли в прошлом Элизы. Вы не можете ожидать, что она вытащит всё это дерьмо и поделится им со всеми здесь — это чудовищно с вашей стороны даже просить об этом.

— Мы сочувствуем твоему беспокойству, но наш приговор остаётся неизменным, — прорычал старейшина со звериной пастью. — Час поздний, и сумерки сгущаются — делай выбор, человек!

Элиза глубоко вдохнула. Это будет конец её — конец хранилища. После того как всеотец нарушил её разум, она каким-то чудом смогла запихнуть всё обратно и снова запереть дверь, но знала: дважды так не выйдет. На этот раз всё вырвется наружу, и ей придётся столкнуться с этим — справиться с воспоминаниями и эмоциями, которые она тщательно подавляла больше десятилетия. Если бы ей дали выбор между этим и смертью, она без колебаний выбрала бы смерть.

«Но это не только моя смерть, — подумала она, мельком взглянув на встревоженное лицо Меррика. — Я убью и Меррика тоже. А я люблю его слишком сильно, чтобы сделать это».

Едва эти слова прозвучали в её голове, она поняла: они истинны. Она не просто привязана к огромному Киндреду, она любит его — любит всем сердцем. И она сделает всё, что потребуется, чтобы спасти его — даже распахнуть двери хранилища. И всё же её душа сжималась от позора при мысли о том, что он и все старейшины сейчас увидят. Что он подумает о ней, когда всё закончится? Что он почувствует?

«Наверное, не будет иметь значения, — оцепенело подумала Элиза. — Потому что, скорее всего, я буду такой разбитой, что мне будет плевать, что кто-то обо мне думает после этого. Мне просто захочется умереть».

— Элиза, ты не обязана… — начал Меррик, но она покачала головой.

— Нет, не пытайся меня отговорить. Это то, что я должна сделать, Меррик.

Медленно, словно в трансе, она подошла к длинному столу и протянула руку.

— Я готова.

— Очень хорошо. — Старейшина с ушами кивнул на ветку скрилликса. — Просто уколи палец и позволь каплям крови упасть в чашу честности.

Чувствуя, будто тонет, Элиза потянулась к ветке.

— Нет! — закричал Меррик, но было поздно: один из длинных жестоких шипов пронзил нежную подушечку её указательного пальца, и она почувствовала, как яд лозы боли проникает в её тело. Оцепенело она подержала руку над вырезанной синей чашей и позволила ровно четырём каплям крови упасть в её тёмно-красное содержимое.

«Тот же цвет, что и моя кровь. Алый — их священный цвет», — подумала она.

И тогда яд сорвал дверь хранилища с петель, и начались видения.

Глава 31

— Быстро, пейте! — воскликнул старейшина со светящимися глазами. — Яд действует со скоростью змеиного броска — мы все должны выпить, если хотим разделить её боль.

Старейшины быстро передали чашу друг другу, и тот, со светящимися глазами, вложил её в руку Меррика. Осушая горькие остатки, он быстро взглянул на Элизу. Через связь он не чувствовал от неё ничего; она стояла неподвижно, словно статуя, с широко раскрытыми карими глазами, которые ничего не видели. Было очевидно, что её взгляд устремлён внутрь.

«Она вспоминает, — мрачно подумал он. — Вспоминает, что случилось много лет назад». Он лишь надеялся, что выпил достаточно горького сока с примесью ее крови, чтобы разделить ее боль. Он не хотел, чтобы ей пришлось проходить через это в одиночку, что бы это ни было.

— Начинается, — услышал он голос одного из старейшин. — Держитесь.

И затем полутёмная хижина из листьев вокруг него растворилась, и он оказался в другом месте, на совершенно другой планете.

«Земля, — подумал он. — Я на Земле».

Он ступал на поверхность этой маленькой сине-зелёной планеты лишь раз, но знал, что не ошибается. Хотя как именно он определил это по обстановке, не был уверен. Комната, в которой он оказался, была ещё темнее, чем покинутая хижина. Полосы тусклого белого света — лунного, как он осознал, от единственной земной луны — проникали сквозь плотно задёрнутое окно. Свет помог глазам адаптироваться, и он огляделся.

Меррик ожидал увидеть сцену жестокого насилия, но здесь царила тишина — умиротворение. В центре комнаты стояла кровать, и воздух наполняло ровное, мягкое дыхание. Судя по тому, что он различал в полумраке, это пространство принадлежало девушке — возможно, подростку. Тут были маленькие плюшевые зверушки и несколько кукол. Затем он заметил, что столешница перед серебряным зеркалом заставлена косметикой и украшениями для волос. Значит, всё же не ребёнок, а девушка, постепенно оставляющая детство позади. И всё же в комнате и в спящей фигурке на кровати была какая-то беззащитная