прокручивался его личный кошмар, что воплотился наяву и от которого теперь не удастся сбежать в утро. Смерть априори была кошмаром. Кто-то страшился потерять близкого человека, кто-то самого себя, а кто-то вернулся в прошлое, ощущая горькое дежавю, которое так умело успело стереться, и лишь его след оставался долгие годы на подкорке. Тишина окутывала и давила, словно механический пресс, что без разбору уничтожает все, что попадает под него. Каждый не знал, с чего начать, ведь если прервать эту тишину, ты станешь слабаком или трусом, что желает избежать этого самобичевания. Нельзя было показывать слабость, тем более на глазах у остальных.

Чтобы не играть в поддавки с паникой и тревогой, Щегол бросился с головой в омут собственных мыслей, который кишел, бурлил всевозможными вариациями развития событий. Он всячески пытался перебрать всю информацию о Сизом, которая была ему известна. Что-то в этой мелководной луже должно было помочь найти ответ на вопрос или хотя бы чуть меньше убиваться о том, что он совершенно ничего не знал о своем друге. Сизый мечтал стать летчиком, но так и не стал, вероятно, из-за того, что в очередной раз решил идти за Чижом. Сизый легко находил общий язык со всеми и любил песни «Короля и Шута». Сизый умел замечать любые мелочи, как тогда, когда за ними следили. Так почему же он не смог избежать встречи с убийцей? Почему попался в эту ловушку? Сизый был смелее, умнее и гораздо увереннее Щегла абсолютно во всем. Форточка на втором этаже больше не откроется для того, чтобы в нее покурили ночью, а свет в общей комнате наверху не будет гореть, чтобы Сизый мог спокойно написать письма.

– Письма! – Щегол подскочил с дивана и вскрикнул.

Сорока чуть не свалилась со спинки кресла от неожиданности, а Глухарь схватился за сердце. Ласточка и Сокол непонимающе взглянули на Щегла, желая выяснить причину этой внезапной активности. Щегол и сам не знал, поступает ли он верно. Но что, если письма Сизого могли хоть как-то помочь разгадать, что произошло в тот день. Он был готов поступиться принципами и тайной личной переписки, если эта тайна о том, кто убил Сизого. Щегол подскочил с дивана и умчался наверх в надежде принести хоть что-то стоящее. Ворвавшись в их комнату, он застал Чижа, что развалился звездочкой на кровати и просто смотрел в потолок. Он выглядел бледнее обычного, а привычное презрение на лице сменилось абсолютной пустотой. Щегол поднял матрас Сизого и выгреб оттуда стопку свернутых листов бумаги.

– Ты что творишь? – Чиж повернул голову в сторону Щегла.

– Спустись вниз. Траур не только у тебя. Остальным важно твое присутствие. – Прежде чем уйти, Щегол равнодушно посмотрел на Чижа.

– Отъебись, – Чиж фыркнул и снова закрыл глаза. – Считаешь себя особенным? Бегает по городу, строит из себя страдальца. Герой, хули.

– Ты идиот? – Щегол замер. – Я вообще-то хочу разобраться, что случилось прошлой ночью и кто в этом виноват. Мне совести бы не хватило лежать и плакаться, когда Сизый всегда рвал и метал за справедливость.

– Только от тебя мне нравоучений не хватало.

– Нравоучений? – Кипящая злость нашла новое русло. – И почему сейчас ты не орешь про пулю в лоб? О том, чтобы Сизый не тянул тебя за собой? Радуйся! Ты теперь свободен от его заботы. Это же тебе поперек горла было. – Щегол задержался в дверях и сказал то, что не хотел говорить: – Ты прав. Это ты виноват в том, что его убили. Это из-за тебя Сизый пошел к Птицам.

Хлопнув дверью, Щегол услышал ругательства, адресованные ему, но, не обратив на это никакого внимания, спустился вниз. Сейчас вся злость с неизвестного убийцы Сизого переметнулась на Чижа. Щегол сам не понимал, почему обвинял его в произошедшем, ведь виноват всегда тот, у кого в руках оружие. Чиж пренебрегал вниманием Сизого, упрекал его во всяких мелочах, а сейчас бездействовал. Щегла задевало до боли в груди, что человек, который считался самым близким другом Сизого, сейчас поступает с ним таким образом. Он наотрез отказался принимать, что это своеобразная форма скорби. Нельзя скорбеть о том, кому ты предлагал умереть. Нельзя страдать о человеке, которому говорил не тащить себя за собой на тот свет. Сизый не потащил. Так почему Чиж теперь недоволен? Те слова, которые Чиж бросил Сизому весной, до сих пор вызывали у Щегла ощущение кома в горле. Пусть Сизый после того уже простил Чижа, но Щегол помнил. Он помнил и злился.

Свернутые листы были подписаны кривым подчерком, но Щеглу удалось разобрать его. «Семье» – большая часть листов были подписаны именно так, но читать их не было никакого желания. «Птицам» – на этом листе Щегол замедлился, и его сердце заколотилось только сильнее. Зачем писать письмо тем, с кем ты видишься каждый день? Щегол махнул листом бумаги Птицам.

– Сизый писал письма по ночам. Не кому-то, скорее для себя. Однажды он рассказал мне, где их хранит. – Щегол покрутил в пальцах лист. – Тут письмо для нас. – Он протянул письмо Соколу. – Прочтешь?

Сокол взял свернутый лист так аккуратно и осторожно, будто он готов был развалиться прямо сейчас в его пальцах. Он развернул письмо и взглянул на текст, на секунду прикрыв глаза. Отдать письмо Соколу было не чем иным, как спасением самого себя от навалившейся боли и скорби. Пусть лучше считает, что это дань уважения, чем акт бегства от содержимого письма.

«Всем привет, Птички. Короче, если вы читаете это письмо, значит, либо меня грохнули, либо Щегол – балабол, либо кто-то из вас рылся в моей кровати. Все же, думаю, это первый вариант, потому что вы бы не поступили со мной так подло. Почему я это пишу? Самому хотелось бы знать. Наверное, чтобы упокоиться со спокойной душой, не думая о том, что за мной остались какие-то недомолвки. Не люблю я все эти недосказанности и прочее. Но у нас так повелось, да и не бывает, чтобы все было чисто и ясно. У всех нас есть секретики, и пока кто-то клянется, что утащит их за собой в могилу, я так не хочу.

Да уж, жути навел. Хотя какие у меня секреты. Скорее не секреты, а прощание с вами. Да, я просто хочу с вами попрощаться по-человечески. Вероятно, к этому моменту у вас подоспел очень даже актуальный вопрос: а какого хера я вообще узнал о том, что меня убьют? Знаете, в наших-то реалиях догадаться было несложно. Но первые догадки ко мне пришли еще осенью, когда