— Мне плевать, чувак, — сказал я.

Он просто вздохнул и посмотрел на меня. — Когда ты выберешься из всего этого, пожалуйста, сходи на терапию. Не позволяй этому дерьму убить тебя. Поверь мне, Адела спасла мою жизнь, когда заставила меня пойти.

Я закрываю глаза сейчас, вспоминая это. Его слова должны утешать меня. Вместо этого страх оседает в груди сильнее с каждым днём. Логически я понимаю, что терапия может помочь мне. Но я хотел бы просто загнать всё в тёмный угол разума и запереть его нахрен. Мне страшно.

Потому что что, если она проснётся и вспомнит всё? Что, если она теперь видит меня иначе? Что, если, когда Эмма наконец снова откроет глаза, она посмотрит на меня и увидит именно то, во что Алексей меня превратил?

Я, должно быть, заснул в какой-то момент. Моё тело наполовину сложено в кресле у кровати Эммы, голова наклонена вперёд, где она покоится на матрасе рядом с её неподвижной рукой. Мои пальцы лежат на её бёдрах поверх одеяла, наслаждаясь теплом её тела. Шея болит от угла, и в костяшках под бинтами пульсирует тупая, постоянная боль.

Я вздыхаю, истощение снова тянет вниз, но затем я замираю, чувствуя движение. Пальцы. Медленно перебирающие мои волосы.

Это сон. Должно быть. Это, должно быть, мой мозг наконец ломается после пяти дней ожидания того, что он не мог гарантировать.

— Джуд.

Мои глаза распахиваются, мой взгляд сразу находит эти красивые, медово-карие глаза. Смотрящие на меня.

Её рука падает с моих волос и касается щетины на моей челюсти. Моё сердце выпрыгивает из груди.

Она проснулась. Она жива. Она вернулась ко мне.

Её глаза медленно следят за мной, всё ещё расфокусированные.

— Привет, — выдавливаю я, и мой голос ломается на слове.

Боже. Это больно. Это действительно больно — видеть её такой.

Я тяжело сглатываю, заставляя воздух войти в лёгкие. Но я не двигаюсь. Я не могу перестать сосредотачиваться на ощущении её пальцев, слабо гладящих мою щёку. К тому же, я не хочу пугать её, двигаясь слишком быстро. — Не двигайся слишком много, хорошо? Ты в больнице.

Её взгляд слегка мерцает, будто эта информация требует усилий для обработки. Её брови хмурятся в замешательстве, и только тогда она, кажется, чувствует боль. Маленький, резкий вдох вырывается из неё, и её рука вздрагивает у моей челюсти.

Я наконец сажусь и наклоняюсь ближе. — Легче, — тихо говорю я. — У тебя травмы у рёбер. Но ты в порядке. Ты в безопасности.

Её глаза снова ищут мои, и теперь я вижу это яснее. Она собирает воедино разбитые воспоминания, вспоминая, как мы оказались здесь.

Я прижимаюсь лбом обратно к краю её матраса, пытаясь успокоить дрожь в руках. Я чувствую, что едва могу удержать себя прямо. — Ты проснулась, — выдыхаю я. — Блядь, слава богу.

Её губы приоткрываются, но ничего не выходит. Она пытается снова, и на этот раз это едва слышный звук. — Ты… ты здесь.

Я издаю звук, похожий на смех и сломанный выдох, когда мой большой палец легко гладит её костяшки. — Ага, — шепчу я. — Я здесь. Я всегда здесь, детка.

Её пальцы снова путаются в моих волосах, улыбка появляется на её губах, когда я цитирую слова из нашей песни.

Я снова сглатываю, заставляя голос оставаться ровным для неё. Но это не получается, потому что слёзы текут по моим щекам. — Мы сделали это, Эм. Мы сбежали.

Истощённый звук вырывается из неё, будто это должен был быть короткий смех.

— И Майк в порядке, — быстро добавляю я, потому что знаю её. Я знаю, что это первое, о чём она бы спросила, если бы могла всё вспомнить. — Он выжил. Хизер с ним.

Её улыбка становится шире, когда её ногти успокаивающе царапают мою кожу головы.

— Я думал, что потеряю тебя, — тихо признаюсь я. — Я думал, что мне придётся… — Я не могу закончить предложение. Похоронить её.

— Я н — никогда не оставлю тебя, — шепчет она, и это вызывает у меня рыдание.

Я прижимаюсь лицом к белым одеялам и плачу, одной рукой сжимая её, другой гладя её руку.

Через некоторое время, проведённое вместе в успокаивающей тишине, дверь открывается, и входит медсестра Эммы. Она старше, с добрыми голубыми глазами и короткими пепельно-русыми волосами. Когда она говорит, у неё густой русский акцент.

— А… ты проснулась, — мягко говорит она, упирая руки в бока. — Это очень хорошо.

Пальцы Эммы, всё ещё свободно переплетённые с моими, слабо шевелятся при её появлении.

Я не хочу двигаться. Даже немного. Но медсестра уже входит в пространство между нами и аппаратами, её руки двигаются с осторожностью, проверяя мониторы и регулируя что-то, сохраняя фокус на Эмме.

— Мне нужно чуть больше пространства, да? — мягко спрашивает она, её взгляд скользит между нами.

Рука Эммы слегка крепче сжимается в моей — инстинктивное удержание, от которого у меня сжимается грудь.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы мой голос дошёл до Эммы, не будучи слишком громким. — Эй, я никуда не ухожу.

Её глаза снова скользят ко мне, и она кивает.

Медсестра осторожно подходит, поправляя одеяло на плечах Эммы, проверяя её запястье, говоря тем спокойным, клиническим ритмом, которым говорят медсёстры и врачи. — Можешь сказать мне своё имя, милая? — спрашивает она. Я знаю, что она знает его, но просто убеждается, что Эмма тоже знает.

— Эмма, — шепчет она.

— Хорошо, — сразу отвечает медсестра, улыбаясь с заметным облегчением. — А ты знаешь, где ты?

Ещё одна пауза. — Больница.

— Да, — тихо говорит медсестра. — Очень хорошо. С тобой много людей. Людей, которые очень сильно тебя любят.

Это заставляет меня улыбнуться.

Выражение Эммы смягчается, и она смотрит на меня.

Медсестра заканчивает проверки, бросив последний взгляд на мониторы, когда отходит от кровати. — Она чувствует себя лучше, чем я ожидала, — говорит она почти себе, прежде чем снова посмотреть на Эмму с маленькой, обнадёживающей улыбкой. — Ты очень сильная. Приятно видеть тебя проснувшейся.

Эмма дарит едва заметную улыбку в ответ. — Я могу скоро увидеть Хизер? — спрашивает она, её голос тихий, но более чёткий. — Она моя лучшая подруга.

Медсестра кивает без колебаний. — Да. Скоро. Она очень близко.

Облегчение мелькает на лице Эммы, и я тянусь к телефону, моя рука всё ещё нестабильна, когда я печатаю сообщение Хизер, что Эмма очнулась.

Медсестра теперь полностью отступает, её присутствие смягчается у двери. — Я дам вам немного времени, — говорит она, задерживаясь на пороге. — Но не слишком много. Ты тоже должна отдыхать.

Затем она уходит,