всего лишь спрятал как можно дальше? Эти документы могут стать смертным приговором не только Карскому и мне, но рикошетом зацепят, как минимум, ещё человек десять, обладающих немалым весом не только в нашей стране. И если ты рассчитываешь на то, что они будут сидеть и спокойно ждать, наблюдая за тем, как вся их отбеленная жизнь несется под откос, поспешу тебя огорчить. Эти бумаги даже на стол следователя не успеют лечь, как будет объявлен крестовый поход против всех, кто хотя бы видел эти папки, не говоря уже о самих документах. Поэтому советую подумать сто раз, прежде чем взрывать бочку пороха, на которой сам же и сидишь. Виктор, ты умный человек и прекрасно понимаешь, что в этом случае я прав. Мало того, как я понял, Ольга сделала выбор, а если ты здесь, то он сделан явно не в твою пользу. Надеюсь, ты не станешь делать глупости, и Ольга с дочерью завтра будут дома. Как мы с тобой уже говорили, ты исчерпал своё время, Виктор.

- А как же Анна, Тагир? - Вопрос заставил Зайкалова дёрнуться. - Как же она и ваш сын? Ты знаешь, что она с пацаном уже шесть лет живёт в паре десятков километров от тебя? Живёт под одной крышей с мудаком-братом, у которого вместо мозгов сплошной фарш, который помешан на власти, бабле, крови и сексе? Который две недели таскал твоего сына по самым грязным борделям Амстердама, в то время как женщина, которую ты когда-то любил, рыдала каждую ночь от страха, что Егор узнает, чей сын его племянник. Может, пришло время каждому из нас навести порядок в своём прошлом, пока оно к ебеням не расхерачило наше настоящее и тем более будущее?

Глава 47 Ольга

Я уже с утра как на иголках. Последняя неделя была просто ужасна. Они вымотали меня в ноль. В ночь, когда приехал муж, я с дочерью осталась в квартире на Арбате. Витька пришёл ближе к двум часам. Он был в таком состоянии, что я испугалась. Его глаза полыхали ненавистью, когда он меня разбудил сминая губы, разрывая тонкий батист маечки, кусая ареолы сосков, жестко переворачивая меня на живот, а потом резкими. грубыми движениями, вколачиваясь в меня, без ласк, сдавливая рукой горло, выплёвывая самые грязные слова, вжимая моё лицо в подушку и кончая. Кончая в меня без остановки.

Он вертел моё тело всю ночь. Заставляя меня ласкать себя, пока он курил, наблюдая за мной, потом он срывался и со звериным рычанием набрасывался на меня. Любые мои попытки сказать хотя бы слово пресекались мгновенно грубым окриком и снова его одержимость мной. Он словно клеймил меня, давая понять. что я его, только его. Меня уже всю ломало. Каждое его прикосновение болью отдавалось в каждой клеточке. Уже под утро он успокоился, вымотав меня окончательно.

Зарывшись лицом в мои волосы, он прижал меня к себе, поглаживая грудь дрожащими пальцами, и срывающимся голосом прошептал:

- Господи, прости меня, прости меня, родная.

Он застонал и прижался лбом к моей спине. И так и уснул, стискивая меня до боли руками. Уже утром, оглядывая себя в ванной, я с ужасом смотрела на синяки, проступившие на коже. Я никогда его таким не видела, это была не любовь, сегодня ночью рядом со мной был незнакомец, которого я не знала. Который ставил на мне своё тавро, выжигая его и на теле, и в душе.

Тело болело, ныло каждой клеточкой. Я ловила на себе его задумчивый, потерянный взгляд весь день. В обед позвонил муж и сказал, что после занятий он меня встретит. Когда я зашла в кабинет после последней пары, Вик зашёл за мной следом, закрыл на ключ дверь и прижал меня к груди.

- Скажи мне, Лялька, скажи мне это, родная. - хриплым, рваным голосом прошипел он, стискивая руками мои ягодицы, задирая юбку и проникая в меня пальцами.

- Вииик... - простонала я.

И этого хватило. Он резко развернул меня к себе спиной и надавил на поясницу, заставив лечь грудью на стол. И всё снова повторилось, словно ему было мало нашей ночи. До слёз, до боли. И я понимала, что в том, что между нами сейчас происходит не было любви, было только желание доказать мне, что я принадлежу только ему, что моему мужу в моей