нее в сундуке из орехового дерева, стоявшем у изножья кровати. Платье было из зеленого хлопка с пышными рукавами и украшенным кисточками корсетом.

– Как я выгляжу? – спросила она, разглаживая ладонями юбку.

– Нужно затянуть его сзади, – ответил я, наблюдая за ней с кресла.

Я встал, чтобы затянуть корсет на ее тонкой талии и застегнуть платье. Я никогда раньше не видел ее в зеленом, но этот цвет оказался ей к лицу. И все же, когда я привлек ее к себе, она стала сопротивляться. Я глянул через ее плечо на отражение в оконном стекле и увидел, что она до смерти перепугана.

– Я не могу дышать, – сказала она.

Я ослабил завязку корсета.

– Так лучше? – спросил я.

– Нет, больно, – пожаловалась она. – Больно.

– Так платья и носят.

– Но как их женщины дышат?

Прежде я никогда над этим не задумывался. Мне было тридцать восемь лет, так что времени посмотреть на мир чьими-то чужими глазами у меня было предостаточно, но этот кто-то редко оказывался женщиной. Каково это – надеть корсет в первый раз? Чувствовать, как металлические спицы сдавливают тебе грудь? Ходить, путаясь ногами в подоле платья? Я остро ощутил масштабы жертв, на которые шла ради меня жена, и был ей за это очень благодарен. Я проверил корсет, но ослабить его дальше уже не было возможности.

– Это ненадолго, – извинился я. – Тебе не придется долго носить эту одежду.

В дверь постучали, и слуга-ацтек сообщил, что сеньор Дорантес и монах прибыли. Ойомасот маленькими осторожными шагами, словно не была уверена в себе, подошла к двери, и мы вместе вышли в коридор. Гостиная была большая с заостренным потолком и высокими окнами, но ощущение простора, которое они создавали, скрадывали высокие коричневые стены и обитые камкой кресла.

Дорантес с монахом стояли в центре комнаты, любуясь написанным маслом портретом, висевшим над камином. На нем был изображен король Карл, сын Филиппа Красивого и Хуаны Безумной, длиннолицый мужчина с маленькими глазами и высоким лбом. Он был императором некоторых частей Старого Света и большей части Нового, а заодно и защитником католической веры. Его подданные, один – посланный завоевывать, а другой – посланный обращать, смотрели на него с надлежащим почтением. Я откашлялся.

– А, Эстебанико, – произнес Дорантес. – Вот и ты. Вице-король пригласил нас на ужин.

– Сегодня?

– Нет, на следующей неделе. Официально отпраздновать наше возвращение.

– А где остальные?

– Кабеса-де-Вака еще в своих покоях во дворце, пишет письма. Кастильо был со мной, но его окликнул старый сосед по Саламанке. Это здесь-то, на другом конце света! Можешь себе представить?

Дверь снова открылась, и вошли жены Дорантеса и Кастильо, обе одетые в плохо сидящие серые платья. Их блестящие волосы были заколоты заколками на затылке и укрыты черным кружевом. Лицо Кеваан было мрачным, а Текоцен радостно улыбнулась своему мужу.

– Доброе утро, – сказала она на языке ававаре.

– Доброе утро, – ответил Дорантес, а потом отвел взгляд и перешел на испанский: – Это отец Эрминио, учитель.

– Рад с вами познакомиться, – кивнул отец Эрминио.

Он был очень высокий, хорошо сложенный и держался уверенно. Если бы не темно-красное пятно на правой щеке, его можно было бы даже счесть красивым. Он сел на диван и жестом предложил всем женам сесть вокруг него.

– Ойомасот немного говорит по-испански, – сообщил ему Дорантес.

– Хорошо, – ответил отец Эрминио. – Теперь вы можете нас оставить.

От бесцеремонности, с которой монах выставил нас за дверь, Дорантесу захотелось сказать какую-нибудь резкость, но, похоже, он быстро передумал. Мы вместе вышли через стеклянную дверь во двор. Перед нами раскинулась длинная терраса, жаркая и белая в солнечном свете. Вдоль стены справа тянулись кустики лаванды, над фиолетовыми цветками которой гудели пчелы. Вдоль дальней стены шла тенистая галерея, ограда которой была усыпана цветами бугенвиллеи.

– Здесь есть даже апельсин, – заметил Дорантес, указывая на дерево у левой стены.

– Совсем как в Севилье, – добавил я.

Мы немного помолчали, вдруг оба вспомнив о далеких днях в Кастилии задолго до наших странствий в Стране индейцев. Дорантес тогда был молодым дворянином, владевшим приличным состоянием, которым рискнул, чтобы найти золото и вернуться домой овеянным славой. Теперь он был без гроша в кармане в чужом городе, где у него не было знакомых и где он не знал, кому можно доверять. Что до меня, то я был рабом торговца тканями, проданным в уплату картежного долга, и потерял куда больше, чем состояние. Но, как мне казалось, все это было уже в прошлом.

– Сколько нам понадобится для проезда в Севилью? – спросил я.

– По пятнадцать тысяч с каждого, думаю. Изумрудные наконечники стрел эту стоимость не покроют.

– У нас есть еще бирюза.

– Верно. Но за проезд до порта Веракрус тоже нужно будет платить.

Мы снова замолчали. Мы оба размышляли о сокровищах, которые привезли с собой из Страны индейцев, – не только об изумрудах и бирюзе, но и о мехах, шкурах, перьях попугаев, кожаных мешочках, ожерельях из ракушек, костяных украшениях и даже оленьих сердцах. Эти сокровища казались несравненными, пока мы жили в Стране кукурузы, но они бледнели в сравнении с искусными драгоценностями, окружавшими нас в Теночтитлане. И все же на площадях города были рынки, где торговали чем угодно, и я сказал Дорантесу, что могу поспрашивать о стоимости наших товаров.

– Пойду сегодня днем, – сказал я.

– А я посмотрю, не получится ли подороже продать изумруды, – предложил он.

На ветку апельсина уселась горлица и принялась чистить хвост. Две стрекозы гонялись друг за другом вдоль живой изгороди. Двор был полон покоя в удушающем зное.

– У меня есть еще один вопрос, – сказал я.

Я почувствовал, как Дорантес напрягся, но, когда он заговорил, голос его звучал беспечно.

– Я знаю, о чем ты хочешь спросить. Скоро отдам тебе бумаги.

– Когда?

– Мы здесь всего три дня, Эстебанико. Я еще не успел найти нотариуса. Но ты получишь свои документы. Я – человек слова.

Он произнес это так, что мне показалось, будто я нанес ему оскорбление и не должен был даже заговаривать об этом.

– Разумеется, – сказал я. – Просто…

– К тому же у меня голова была занята другим, – он до крови прикусил губу; это была старая нервная привычка, которая вернулась к нему, когда мы оказались в городе. – Она беременна.

– Твоя жена? – спросил я.

– Мы не венчались в церкви. Она – не моя жена.

Солнце светило так ярко и жарко, что мы оба отвернулись от двора и встали лицом к гостиной. Внутри Ойомасот сидела на узком коричневом стуле, не сводя глаз с монаха, который был лично послан вице-королем, чтобы рассказать ей о Библии. Текоцен и Кеваан