а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками».

Если вспомнить, как показан быт помещичьих крестьян в бунинской повести «Суходол», то можно найти разительные отличия в описаниях суходольских мужиков и мужиков из «Антоновских яблок»: «И мы, выросшие в поле, чуткие к запахам, жадные до них не менее, чем до песен, преданий, навсегда запомнили тот особый, приятный, конопляный какой-то запах, что ощущали, целуясь с суходольцами; запомнили и то, что старой степной деревней пахли их подарки: мед – цветущей гречей и дубовыми гнилыми ульями, полотенца – пуньками, курными избами времен дедушки… Мужики суходольские ничего не рассказывали. Да что им и рассказывать-то было! У них даже и преданий не существовало. Их могилы безыменны. А жизни так похожи друг на друга, так скудны и бесследны!» У одних домины кирпичные стояли в две-три связи, а у других – курные избушки.

Как-то не верится, что суходольским помещичьим мужикам барчук-рассказчик мог бы позавидовать. Мы с вами знаем, что барские крестьяне, однодворцы и мелкопоместные дворяне имеют абсолютно одинаковое происхождение. У них одна общая кровь и на всех относительно недавние общие предки. То, что барские крестьяне после царствования Петра I оказались в полурабском состоянии – это их трагедия. Именно предки мелкопоместных дворян низвели их до такого состояния при поддержке правительства. Наверное, прародителей барских крестьян можно обвинить в мягкости и податливости – они позволили себя закрепостить. Но это сути дела не меняет – и барские крестьяне, и однодворцы, и мелкопоместные дворяне имеют недавних общих предков. Выше цитата была приведена для того, чтобы убедить читателей в том, что в «Антоновских яблоках» Выселки – это однодворческая деревня. Значит, в «Антоновских яблоках» Буниным описан быт именно однодворцев.

Но ярче всего у Бунина об однодворцах сказано в рассказе «Божье дерево». И именно здесь мы находим образцы живой, разговорной, ещё дооднодворческой, драгунско-рейтарской речи служилых людей северного участка Белгородской черты:

«– Козловский однодворец, Знаменской волости, сельца Прилепы. А звали Яковом. Яков Демидыч Нечаев. И все так ладно, бодро. Что однодворец, сразу заметно – по говору…»

«– Вот чаек себе налаживаю. Самоварчикя, признаться, нету, да эта одна баловство, и из чугунчикя попьём…

Говор старинный, косолапый, крупный. Он говорит: що, каго, яго, маяго, табе, сабе, таперь, но все как-то так, что слушать его большое удовольствие… Главная черта его, кажется, заключается в неизменно ровном и отличном расположении духа…»

«– Я так полагаю, лучче нашей державы во всем свете нету! Потом рассказал, где, в каких „странах“ он бывал – „за самый Царицын подавался“, – какие „народности“ видел, и я все дивился, сколько употребляет он слов старинных, древних даже, почти всеми забытых: изнугряться вместо издеваться, ухамить вместо урвать, варяжить вместо торговать, огонь взгнетать вместо зажигать… Нагайцев он назвал кумане, – древнее название половцев, – конину маханиной. Формы у него тоже свои: „Он неладно думал об мужиков“, – сказал он, например, про москвича».

«– У нас двор в старину знаменитый был. Да знамо дело – стали делиться, ну и изничтожились. Мне земли пришлось всего полторы десятины. Да що ж я, я не жадный…»

«– Одна беда – детей много было. Жанили рано, а она и наваляла мне их – баба, правда, отменная была. Я с ней осемнадцать годов отжил и девять человек наплодил…» («Божье дерево»).

И ещё про татар мне засело в памяти:

«– А! – сказал он, немножко насмешливо улыбаясь. – Этих я люблю. Они, слух есть, нами сто лет владали. А известно – конь ездока любит. Опять же смирный народ, ласковый…» («Божье дерево»).

В последней цитате использована поговорка. Знакомый случай, не правда ли?

В других произведениях Бунина тоже находим массу любопытного речевого материала. Он есть в «Суходоле», «Жизни Арсеньева». В рассказе «Весёлый двор» имеются очень хорошие, сочные, смачные примеры:

«– Сказала, ня налягай на муку! – крикнула Алёна своим грубым однодворческим голосом».

«– Будя, бряхучий!.. – Будя, бястыжий! Старый человек, а що бреша! Табе вон на кладбишшу поместье давно готова!»

Получается, что Иван Бунин не просто упомянул однодворцев в своих произведениях, но и написал подробный его портрет, привёл множество примеров однодворческой лексики. Козловский уезд граничил с Добренским. Та же Белгородская черта. От Доброго до Козлова – сорок вёрст. Окраинные сёла двух уездов друг от друга в прямой видимости находились. Да ещё и из вымышленного сельца Прилепы бунинский Яков Демидыч из «Божьего дерева» родом. Велика вероятность, что фамилия Прилепин имеет отношение к топониму Прилепы. Удивительное совпадение.

Перечитывая о Яков Демидыче, я как-то сразу вспомнил бабушку из романа «Санькя». И это не было случайностью. Захар Прилепин в романе «Санькя» касается темы лексики наследников однодворцев. Это показано посредством реплик в первую очередь бабушки главного героя. Вот несколько примеров:

«– Анадысь думала, как же Санькя не приедет, – сказала она, и Саша почувствовал малосильную укоризну в её голосе. – Писем не пишет. Дед помрет, а Санькя не узнает…»

«„Помрет“ бабушка произносила через „е“, и оттого слово звучало куда беззащитнее и обречённее. В нём не было резкости и было увядание».

«…не встаёт, исть не хочет…»

«„Нешто на тот берег никто не ходит?“ – подумал Саша, сразу поймав себя на том, что бабушкино „нешто“ пристало к языку».

Кстати, название романа тоже перекликается с однодворческими, то есть с драгунскими XVII века, говорами.

Судя по всему, эти и подобные им речевые обороты из романа «Санькя» и, возможно, из сборника рассказов «Грех» и из других прилепинских рассказов, в русской художественной литературе являются наиболее поздней фиксацией лексики наследников однодворцев, впитанной в свою очередь от драгунов из городков и уездов северной части Белгородской черты. Разумеется, этот диалект со всеми его особенностями был сформирован до драгунов. Когда? На этот вопрос мне сложно ответить. Я лишь обращаю ваше внимание на преемственность разговорной речи насельников Черноземья XVII века и стариков из тех же мест, доживших до XXI века, прямую речь которых зафиксировал в своих произведениях Захар Прилепин.

Случайно так совпало или это произошло благодаря тому, что Захару был хорошо знаком говор, элементы которого на берегах Воронежа с XVII века сохраняются и по сей день, но, на мой взгляд, ему удалось подобрать ключи к разговорной речи героев его нового романа «Тума». Мне язык «Тумы» хорошо знаком именно по тем документам XVII века, с которыми довелось работать, проводя изыскания, о которых пишу здесь.

Дмитрий Албычев против Доброго Городища

(РГАДА,