чего теперь Пухлый смотрит на неё с таким вызовом, а дурачок Веня – с жалостью. Она была нескрываемо раздражена, и несчастна, и (вот причина) не в ладу с собой, в том состоянии, когда человек спрашивает себя: «Да что же я делаю?» – но ещё не набрался сил честно ответить: «Вздором ты занят, мил друг, остановись». Нельзя было предсказать, во что это рано или поздно выльется и кому она сейчас поверит, если поверит.

Я занимался этой загадкой, а Вася в возмущении пытался перехватить хоть чей-нибудь взгляд. Ему не очень везло.

«Константин Петрович, вы так ничего и не скажете? Дайте мне, я не знаю, какие тезисы, я выступлю».

«Зачем? Здесь уже всё предрешено».

«А вам и плевать!»

В дверь властно, с грохотом постучали.

Когда отодвинули засов, в лавку вместе с сырым промозглым воздухом вошли коренастый крепкий блондин в коротком тулупчике и ещё несколько громких человек следом. (Дать в руки оружие – будут вылитые разбойники с большой дороги.)

– Генрих!

Сигаретка вскочила на ноги, Владик шагнул вперёд, Веня обрушил неловким движением стопку книг; все трое заговорили хором. Было видно, что появления Генриха никто не ожидал, и теперь они были смущены и вместе с тем облегчённо расслабились: пришёл человек, поставленный разрешать и рядить, которому подчинялись беспрекословно, не задавая вопросов ни до, ни, что главное, после.

«Константин Петрович, узнаёте?»

«…Демонстрация под окнами. В день, когда – »

«Петрова приходила предупредить нас о налёте. Я знал, что всё это как-то связано».

Генрих махнул своей свите.

– Погуляйте пока. Я сам здесь как-нибудь. – Он поочерёдно, с одинаково отчуждённым видом рассмотрел всех присутствующих. – Ну что, Робеспьеры? Да здравствует революционный суд? Плохо вы это затеяли. Ладно, будем подчищать. – Он кивнул Сигаретке. – Спасибо за содействие, дальше мы сами.

Сигаретка устремилась к выходу, но спохватилась и посмотрела на Васю:

– А с ними что?

Генрих скупо улыбнулся:

– Что же теперь с ними делать. Закопаем в ближайших кустах.

На мгновение эти дети поверили и растерялись; мысли и образы наперегонки понеслись в их головах: чем копать, и где ближайшие кусты, и как превратить человека в не сопротивляющийся закапыванию предмет – кто, вообще говоря, будет всем этим заниматься —

Первым открыл рот Веня: глупый, честный, заторможенный. В вопросах морали это часто спасает.

– Ф-фу, Генрих. – Для убедительности он помотал головой. – Мы отказываемся.

Генрих приподнял бровь:

– С ходу, не выслушав?

– Тебя нельзя выслушивать. Ты всегда оказываешься прав.

– Может быть, я прав и сейчас?

– Вот именно. Не надо.

Напряжение спало.

– Тосик, да он пошутил, – бодро сказал Владик. – Генрих, ты же шутишь? Ближайшие годные кусты в Таврическом саду. Не дотащим. – Он кашлянул. – Земля промёрзла.

Сигаретка виновато взглянула на Васю, и я понял, что за эти секунды она внутренне смирилась с необходимостью тащить и закапывать и теперь боится спросить себя: «А что это было?»

Генрих засмеялся и, облокотясь на прилавок, небрежно переворошил какие-то яркие брошюрки:

– Ну, до чего дозаседались?

Сигаретка насупилась:

– Ни до чего. Говорят совсем разное и обвиняют друг друга во лжи. Всё упирается в отсутствие свидетелей. То есть свидетели есть, но они не годятся.

– В каком смысле? Плохо с памятью?

– Да нет, с беспристрастием. И вряд ли они станут с нами разговаривать. Да и нам с ними лучше не пересекаться.

– А давайте спросим Вождя, – предложил Веня. Увидев и осмыслив, как на него смотрят, он поправился: – Конечно, Генрих спросит. От имени коллектива.

Владик демонически захохотал:

– Правильно! Чего мелочиться! Заодно попросим инструкцию, как шнурки завязывать!

Но Веню поддержала Сигаретка:

– Веня прав, и никакая это не ерунда. Это вопрос справедливости.

– Или доверия, – протянул Генрих.

– Что ты хочешь этим сказать? Мы тупо возьмём сторону Владика только из-за того, что он наш и мы ему доверяем?

– Киса моя. Вот это «только» – единственное, что имеет значение.

Как описать Генриха? У него был честный вид и военная выправка, и я решил держать ухо востро. Вблизи он уже не казался молодым и беспечным, волосы начинали редеть, и морщина между бровями залегла не вчера. Дети видели в нём полубога, героя и без задних мыслей преклонялись (легитимизирующее обожание, говорит Шаховская); Вражкин, поверив честному виду, за «а» сказал «б» и решил, что Генрих прост и зауряден на правильный лад: никто бы не убоялся доверить такому дитя, деньги, тайну, – его облик манифестировал простую надёжность, неколебимую, когда человек до конца понимает, чего от него ждут, и сами эти действия первобытно просты: защищать, беречь. Да, в предыдущий раз не заладилось, но всегда возможен эксцесс посредника. У меня сложилось впечатление, что вживую Генриха он, как и мы, видел впервые.

– Вспомните, откуда они вообще на нашу голову упали, – сказал Владик. – Классическая операция. Создали эксцесс, подвели своего человека —

Вражкин его перебил:

– А то я не видел, кто этот эксцесс создавал! Это надо было додуматься, или допиться, или не знаю что… Веня, скажи, что ты молчишь. Беркутову пришлось включать связи в главке, а в главке за каждую просьбу берут с такими процентами, что проще самому с топором на дорогу выйти.

– Да, и кто же такой этот Беркутов?

– Об этом надо было Михаила Геннадьевича спрашивать. Его убийство тебя не беспокоит?

– Какое ещё убийство?

– Да, сделай вид, что не знаешь.

Сигаретка посмотрела на Генриха.

– Его фамилия Павлов, – спокойно пояснил Генрих. – Мигрант в пылу страсти зарезал. Был сюжет в криминальной хронике.

– С какой стати нам отслеживать криминальную хронику? – полуоправдываясь, полузащищаясь, отозвалась Сигаретка. – Мы не уголовники.

– Ну понятно. И куда дядя запропал, тоже никого не заботит.

– Стрелки не переводи!

Вражкин перевёл взгляд на Генриха и криво улыбнулся. Генрих и бровью не повёл.

«Константин Петрович, а что-то я не помню, нам Лёва рассказывал, как он в итоге на Генриха вышел? Или сразу на Вождя? Кто был посредником?»

«Скорее всего, Павлов и был. Подожди».

– Подводя итоги, – доброжелательно сказал Генрих. – Ты пришёл к нам и чего-то хочешь. Всё у нас тебе не нравится, но тебе мало уйти. Ты хочешь, чтобы за тобой бежали следом и умоляли остаться. Ты ходишь, ходишь, дёргаешь за рукав. Устраиваешь цирк. – Генрих перевёл взгляд на Васю. – И вы у нас кто?

– Василий Андреевич. Свидетель. – Вася подумал. – Но вообще-то я ничего не видел.

– Разумно. Шли бы вы домой, Василий Андреевич.

– Нет, – вмешалась Сигаретка, – он не пойдёт. Он и Веня здесь единственные нормальные. Пусть создают атмосферу.

В её взгляде была ярость.

Во взгляде Владислава Юрьевича была ненависть.

– Интересно получается, – медленно сказал Вражкин. – Казалось бы, кто лучший авторитет для разрешения споров на почве этики? К кому идти с моральным дискомфортом? Уж так его скрываете, как будто я пластит купить предлагаю. Может быть, никакого Вождя и нет?

И попал, отметил я с удивлением. Ох как попал! Генрих сдвинул брови, и что-то в воздухе неуловимо изменилось.

– У нас, ты знаешь, постэтика, – сказала Сигаретка. – Мы не спрашиваем, куда едем, потому что сели в красивый поезд. У красивого поезда по определению красивый маршрут, а на крайний случай на окнах есть шторки. Есть Вождь, нет Вождя – для движения не главное. Даже если нет – он неплохо