— Мне плохо, друзья, — в конце концов объявил он.

— Заметно, — отозвался Эме.

— Нет… Это от любви. Из-за девушки из бара.

Затем повторил по слогам:

— Де-вуш-ка-из-ба-ра.

— Что девушка из бара?

— Я ее люблю.

— Как это — любишь?

— Люблю, и все.

Они засмеялись. Даже Пэл, а ведь он знал, что такое любовь с первого взгляда. Они смеялись, потому что Толстяк не умел любить: он болтал о девицах, о шлюхах, о том, что знал. Но любви он не знал.

— Ты перебрал лишнего, Толстяк, — сказал Эме, похлопав его по плечу. — Нельзя любить того, кого не знаешь. Даже тех, кого отлично знаешь, любить порой трудновато.

Они посмеялись и отвели Толстяка в Данэм-Лодж — пусть проспится. Но назавтра Толстяк, протрезвев, вовсе не забыл про свою любовь; и когда курсанты, скрючившись от страха, готовились к первому прыжку с “Уитли”, он думал только о ней. Укутанный в зеленый комбинезон, в шлеме и в очках, гигант плыл над Англией в полном помрачении рассудка.

С того первого прыжка Толстяк решил сам распоряжаться своей жизнью. И уже третью ночь в величайшей тайне, нарушая устав, сбегал из Данэм-Лоджа, чтобы повидаться с любимой. Он на цыпочках выходил из спальни; если кто-то из товарищей видел, как он встает, то ссылался на боли в животе, говорил, что газы лучше выпускать в коридоре, и сонный благодарный товарищ немедленно засыпал. А Толстяк выбирался на улицу и во мгле затемнения мчался узкой безлюдной дорогой к пабу, бежал с колотящимся сердцем навстречу своей судьбе. Бежал как полоумный, потом переходил на шаг, вытирая лоб, ведь она не должна видеть его потным, потом снова бежал — не хотел терять ни единой секунды, пока не увидит ее.

На пороге паба сердце его разрывалось от страха и любви. Напустив на себя развязный вид, он искал глазами любимую в безликой толпе. И когда наконец находил, был вне себя от счастья, садился у стойки и ждал, когда она подойдет его обслужить.

У него были готовы слова для нее, но он не осмеливался заговорить — из робости и потому, что никто не понимал его английского. И он спрашивал пива еще и еще, спускал все свои деньги просто так, ради иллюзии общения. Он не хотел ничего о ней знать, ведь пока он ничего не знает, она остается самой необыкновенной женщиной на свете. Он мог придумать ее всю — ее нежность, ее приветливость, ее чувства. Она была изящна, прелестна, забавна, восхитительна, без единого изъяна, само совершенство. Вдобавок у них были общие вкусы, общие желания; она была женщиной его мечты. Да, пока они не узнали друг друга, он мог вообразить что угодно: что она считает его красивым, умным, храбрым, одаренным. Что она ждет его каждый вечер, а если он чуть задерживается, боится, что он не придет.

Одинокий Толстяк считал, что самые прекрасные истории любви — те, что он создает сам: в его воображении влюбленные никогда не обманывались друг в друге. И мечтал, что кто-то его любит.

* * *

По вечерам, когда у курсантов оставалось свободное время, Пэл и Лора встречались тайком в крошечной гостиной, примыкавшей к столовой. Пэл приносил роман, который они начали читать в Локейлорте и так и не закончили; читал медленно, в охотку. В комнате стояло лишь одно большое кресло, он усаживался в него, а Лора устраивалась рядом. Распускала свои светлые волосы, и он, закрыв глаза, вдыхал их запах. Поймав его за этим занятием, она целовала его в щеку — не мимолетно, крепко. Пэл пьянел, а она, забавляясь произведенным эффектом, говорила с напускным нетерпением: “Ладно, давай читай”. И Пэл покорно читал. Иногда приносил ей немного шоколада, покупая его втридорога у одного курсанта-голландца на деньги Франс Дойл. Они думали, что одни в гостиной, и ни разу не заметили пары глаз, что подглядывали за ними в приотворенную дверь. Толстяк растроганно смотрел на них, восхищался, думал о своей любимой, представлял, что она прижимается к нему, обнимает. Да, однажды они обнимутся — обнимутся и будут обниматься всегда.

Толстяк теперь думал только о любви. Он считал, что любовь может спасти людей. Однажды вечером, налюбовавшись Пэлом и Лорой в их убежище, он вернулся в спальню к товарищам, которые, как всегда, вели бесконечные разговоры. И действительно, там были Станислас, Дени, Эме, Фарон, Кей, Клод, Фрэнк и Жос. Они лежали, закинув руки за голову, и о чем-то спорили.

— О чем разговор? — спросил Толстяк с порога.

— О девушках, — ответил Фрэнк.

Толстяк улыбнулся. Сами того не зная, его товарищи говорили о любви, и любовь их спасет.

— Увидим ли мы еще норвежек, хотел бы я знать, — произнес Жос. — Очень они мне нравились.

— Норвежки… — весело вздохнул Кей. — Хотел бы я знать, что бы мы без них делали в Локейлорте.

— То же самое, — отозвался деловитый Дени. — Бегали бы и бегали без конца.

Молодежь — Толстяк, Кей, Фарон и Клод — знала, что это неправда: они иногда прихорашивались просто потому, что могли с ними столкнуться и не хотели иметь жалкий вид.

— Ах вы, мальчишки! — воскликнул Эме. — Вы же как есть мальчишки. Однажды женитесь и прекратите бегать за юбками. Надеюсь, меня на свадьбу пригласите…

— Приглашу, — сказал Кей. — Всех вас приглашу.

Дени радостно улыбнулся.

— А ты женат? — спросил его Эме.

— Меня жена мирно ждет в Канаде. И двое мальчуганов.

— Скучаешь по ним, да?

— Конечно скучаю. Черт, это как-никак моя семья… Это не мир, а сплошное горе, скажу я вам.

— А лет им сколько, твоим мальчуганам?

— Двенадцать и пятнадцать. Вы мне их немножко напоминаете, — сказал он, обратившись к молодежи. — Скоро они тоже станут маленькими мужчинами.

— А ты, Стан, холостяк? — спросил Кей.

— Холостяк.

Все погрустнели и замолчали.

— Как бы то ни было, тут жену особо не найдешь, — снова заговорил Кей.

— Лора-то есть, — возразил Фарон.

— Лора, она с Пэлом, — отозвался Эме.

— А кстати, где они? — спросил Станислас.

Ответом ему был дружный хохот. Толстяк никому не сказал про их убежище: они были такие красивые вместе, он не хотел, чтобы им мешали. Остальные ничего не смыслили в настоящей любви.

— Трахаются небось, — хохотнул Фарон. — Везунчик Пэл! Давненько я не трахался.

— Трахаться — это главное, — провозгласил Кей под приветственные крики.

— Трахаться — это пустяк, — воскликнул Толстяк. — Нужно что-то еще…

— И что же? — насмешливо спросил Фарон.

— В отпуске я бывал у шлюх в Сохо. Утром одна, днем другая, вечером третья. Весь день сплошные