Спасибо, что пользуетесь «Дополненной реальностью!»

Что? Что⁈ Какого ёбаного хера⁈

— Андрей Витальевич! — Пашка, хлюпая ногой в одном носке по грязи, побежал к Лосеву. — Пожалуйста! Я вас очень прошу! Не оставляйте меня одного! Не делайте такое из-за меня!!!

— Павел, ну что вы! — с очень серьёзным лицом встал ему навстречу старый бездомный. — На вас отнюдь нет никакой повинности в моём решении! А на просьбу вашу отозваться я, увы, не смогу в сложившихся обстоятельствах. Но потому лишь, что никоя моя помощь на деле вам ни к чему, а вот Агнии Ауэзовне будет весьма кстати. — Лосев немного нахмурился, пристально посмотрел в перемазанную болотной грязью Пашкину рожу, а потом добавил внушительно: — И попросить мне вас надобно. Дело я замыслил не самое простецкое и уж точно не из приятных. Возвращайтесь в город, Павел. Тут компания — она ни к чему. Ни вам оттого проще не станет, ни мне. Я, может, впервые за пару десятков лет на настоящее решение отважился, невзирая на все свои страхи. Порадуйтесь за меня. Всё ж таки жизнь земная дана человеку именно для того, чтобы решения принимать.

— Не такие!

— Всякие, Павел. Давайте расстанемся друзьями.

И он снова пожал Пашкину руку, а потом вернулся к своему кошмарному занятию: положил в раструб рюкзака последний валун, потом затянул тесёмки и с усилием пристегнул на карабин верхнюю крышку. Сел на землю и надел лямки на плечи. Затянул ремешки. А поднялся с превеликим трудом, сгорбившись вперёд, как та старуха из сказочных мультиков.

— Не ходите за мной, Павел, — сказал Лосев на прощание. И прибавил вдруг просительно, почти умоляюще: — Пожалуйста.

Волна отчаяния прибила младшего Соколова к гнилой земле. Он заворожённо смотрел, как медленно и неотвратимо удаляется навьюченная своей кошмарной ношей фигурка бездомного, пробуя почву перед собой прежде, чем сделать очередной шаг. Где-то там, впереди, он отметил какое-то жуткое глубокое место в топи.

Он…

Пашка не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни сглотнуть. Комары-мутанты радостно облепили его рожу, шею, локти с предплечьями и голые лодыжки. Не может быть. Так не будет. В это он отказывался поверить даже больше, чем в то, что продал душу дьяволу, или в то, что на его кровати сидел натуральный демонище, с рогами и хвостом.

Этого не может быть.

Пашка почувствовал, как по правой щеке катится одинокая крупная слеза.

Он не плакал ни разу с третьего класса, когда утрата булки с повидлом лишила младшего Соколова школьного авторитета навсегда. С тех пор слёзы словно бы испарились вообще из Пашкиного организма, что было нормой, ведь он — пацан. Ему не приходило в голову плакать.

А теперь он толком и не понял, что это происходит. Даже не утёр следующую, покатившуюся за первой, слезу.

Лосева перестало быть видно, хотя хруст веток ещё различался через жужжание мошкары.

Горло отказывалось делать глотательные движения. Казалось, что в нём что-то застряло.

Пашка очнулся, когда очередной оголтелый комарище забрался прямо в ноздрю. Оглушительно чихнул. Тряхнул башкой, безумно, затравленно оглядывая опустевшую поляну и следы работы Лосева около горки покрытых мхом камней.

А потом развернулся и панически понёсся, шлёпая мокрым носком по вязким лужам, прочь, не разбирая пути.

Очнулся Пашка, едва не увязнув в очередной топи, выбираться из которой пришлось с помощью игры. Чуть опомнившись, он сел на какую-то корягу и определил направление к дороге через 2гис. Поёжился.

Все руки были в кровяке из-за раздавленных комаров, рожа чесалась, на лодыжках вспухли бугры.

Пашка восстановил босую ногу, которую успел насадить на какой-то острый камень, и убрал вывих в бедре. Удалил с кожных покровов укусы насекомых.

На экран телефона упала ещё одна крупная слеза, и младший Соколов наконец-то вкурил, что плачет, в натуре плачет, как та баба на кухне.

Пашка почти свирепо утёр глаза и заморгал. Вдавил зубы в нижнюю губу. Потом зажмурился до разноцветных разводов и вскочил с бревна. Пошёл, уже осторожно, по компасу 2гис.

Через время выбрал длинную, почти ровную ветку, чтобы пробовать впереди почву. Хотя ближе к дороге глубоких топких мест почти не было.

Как вернуть игрухой кроссовку, Пашка не придумал. Это значило, что придётся возвращаться домой полубосым.

Проще было думать об этом, чем о том, что происходит где-то позади за спиной. Наверное, прямо сейчас.

Кожа вздувалась колючими пупырками, когда Пашка представлял то, что сейчас с Лосевым. Представлял, как…

Это всё из-за него. Из-за его квеста. Из-за его договора. Из-за треклятой игры! И Лосев не только умрёт кошмарной, жуткой смертью в вонючем болоте, он ещё и окажется в Аду! Вместо того чтобы стать ангелом, вместо того чтобы…

Пашка трижды сбивался с пути и дважды, останавливаясь, начинал молотить кусты папоротников ногами, а ветки деревьев — руками, пока не пропадало дыхание. Однажды дико, неистово, до хрипоты заорал в небо, взметнув стаю ворон.

К дороге младший Соколов выбрался в состоянии диком и безумном, изнемогающий от усталости и похожий с виду на лешего. Он отдышался, безумно глядя на полосу деревьев за спиной.

Там всё уже должно было закончиться.

От этого сердце сжималось в какую-то болезненную тряпку внутри.

Спустившись обратно с обочины, младший Соколов сел в траву и залез в почти разрядившейся телефон. Он успел убрать с тела грязь, почистить джинсы и футболку, удалить дыру, оставленную корягой, ссадины с босой ноги, восстановить себе энергию и снести чувство голода, когда мобила бесповоротно отрубилась.

Пашка содрал на фиг лоскуты носка. Потом снял оставшуюся кроссовку и второй носок. Сунул всё это во всё ещё грязнючий, словно и его топили в болоте, рюкзак. И попытался поймать попутку, но легковушки не тормозили. Даже редкие тут таксишки не интересовались босым парнем у кромки леса.

Пришлось пердячить до остановки.

В башке ширился вакуум.

В переполненной до отказа маршрутке Пашке отдавили босые ноги, а ползла она так медленно, что, наверное, лучше было идти пешком. Пробки на объездных дорогах к вечеру встали почти намертво.

Духота и толкотня помогали не думать.

У дома Пашка был в сумерках: блуждания по лесу заняли почти весь день.

— Ты чего без обуви, Павлуша⁈ — привязалась противная соседская бабка. — Ноги побьёшь, гангрена начнётся или