женщинам всегда подпитывался лишь их доступностью и блеском, быстро остыл. Ему было проще искать утешения в объятиях сговорчивых фрейлин, чем биться в вечно запертую дверь моей спальни, за которой пахло не духами, а лекарственными травами и детской присыпкой. Его равнодушие было моим самым большим союзником.

Всё мое время поглотила Даниэлла. Я почти не выпускала её из рук, вызывая недовольство у штата нянек и кормилиц, присланных Королем. Я знала: каждая из этих женщин — глаза Гидеона. Каждое их прикосновение к моей дочери могло быть скрытым магическим тестом. Поэтому я сама купала её, сама баюкала, сама часами сидела у её колыбели, наблюдая за тем, как она дышит.

— Моя Даниэлла, — шептала я, когда мы оставались одни.

Она росла удивительно спокойной и внимательной. В её два года в ней уже чувствовалась та самая «взрослая» сосредоточенность, которая была присуща Ноа. Она редко плакала, предпочитая изучать мир своими глубокими голубыми глазами, в которых иногда, на самой грани видимости, вспыхивал холодный синий огонек. Уро, который за эти годы стал её безмолвной тенью, часто сворачивался кольцом вокруг её кроватки, и я видела, как ребенок гладит его демоническую чешую, не испытывая ни капли страха.

Я продолжала учиться. Ночами, когда Даниэлла засыпала и её дыхание становилось ровным, я садилась у камина с дневником Основателя и другими трактатами, которые успела вынести из хранилища. Я училась не вспышкам магии, а управлению. Ведьмовство оказалось не хаосом, а дисциплиной.

Проклятие — это не просто пожелание зла. Это вмешательство в ритм чужой души. Я поняла, что любое проклятие — это искусственное раскачивание ауры человека, заставляющее его вибрировать хаотично. Магия начинает биться о собственные границы, изнашивая тело и разум. Человек чувствует усталость, тревогу, неудачи следуют одна за другой, и никто не понимает, почему.

Благословение — противоположность. Это усмирение. Выравнивание. Я училась входить в резонанс с чужой аурой, приглушать её всплески, сглаживать острые края. Но благословение не рождается из пустоты. Оно требует подпитки извне. Чужая душа — самый мощный источник, но я не собиралась повторять путь Короля. Я искала силу в природе, в корнях старых деревьев, в воде, в ветре над шпилями дворца.

Иногда, сидя у кроватки Даниэллы, я тихо проводила ладонью над её грудью, укрепляя её внутренний ритм, создавая защитный слой, который маскировал её истинную глубину. Я сплетала заговоры так тонко, что они становились неотличимы от сквозняков или шелеста листвы. Стены детской были пронизаны защитными узорами, невидимыми для обычного взгляда. Ни Гидеон, ни его Сущность не могли прощупать истинную природу ребёнка, я следила за этим с одержимостью.

Я была парализована страхом за нее, и этот страх замедлил темп моей мести. Раньше я действовала смелее, позволяла себе рисковать. Теперь каждый шаг я взвешивала. Один неверный импульс, и корни Великого Древа потянутся к моей дочери.

Но Корнелиус... он не забывал напоминать о своём «праве собственности».

Тот день был особенно удушливым. Даниэлла сидела на ковре, сосредоточенно перебирая деревянные фигурки, которые я приказала сделать для нее.

Дверь распахнулась без стука, ударившись о стену. В комнату ввалился Корнелиус. От него пахло дорогим вином и резким мускусом — верный признак того, что он провел утро в сомнительной компании и теперь пришел «проведать семью», чтобы оправдаться перед отцом.

— Где моя маленькая принцесса? — громко, излишне весело провозгласил Корнелиус, покачиваясь на каблуках.

Даниэлла вздрогнула, её фигурки рассыпались по ковру. Она не заплакала, но я увидела, как она замерла, глядя на вошедшего с тем самым бездонным, оценивающим безразличием, которое иногда проскальзывало у её деда.

— Корнелиус, она только что поела, ей нужен покой, — я встала между ними, стараясь сохранять голос ровным.

— Оставь свои материнские бредни, Виолетта. Она королевской крови, ей не нужны нежности, — он бесцеремонно отодвинул меня плечом и опустился на корточки перед дочерью. — Ну что, Дани, узнаешь отца?

Он протянул свои холеные руки к ней, грубо подхватывая её под мышки и поднимая вверх. Даниэлла замерла в его хватке. Её маленькое личико оставалось серьёзным, но когда Корнелиус широко и фальшиво улыбнулся ей, она вдруг склонила голову набок.

— Папочка, — тихо и четко произнесла она.

Меня передернуло, словно по спине провели ржавым лезвием. Это слово, сказанное ему, прозвучало как издевательство над памятью Ноа. Я почувствовала, как к горлу подступила тошнота, но я не двинулась с места, лишь сильнее сжала пальцы, скрытые в складках юбки.

— Слышала? — Корнелиус обернулся ко мне, сияя от самодовольства. Его грязновато-оранжевая аура раздулась от гордости. — Она знает, кто здесь власть. Иди сюда, моя красавица!

Он прижал её к своему мундиру, расшитому золотыми нитями. Даниэлла уткнулась лицом в жесткую ткань, и я увидела, как её крошечная ручка сжалась на его плече.

— Знаешь, Виолетта, отец прав, — Корнелиус усадил дочь на детский стол, продолжая удерживать её. — Пора начинать её обучение. Я уже сказал гувернанткам: хватит этих дурацких сказок. Пусть учит родословную, этикет и как правильно держать спину перед подданными. Она должна стать идеальным украшением трона, когда я на него взойду.

Для него она была лишь аксессуаром. Предметом, который подтверждал его значимость. Он не видел её силы, не чувствовал той искры, что видела я. Для него Даниэлла была просто красивым ребенком, который должен вовремя кланяться и красиво молчать.

— Ей всего два года, Корнелиус, — мой голос был сухим. — О каком этикете ты говоришь? Дай ей просто поиграть.

— Поиграть? — он фыркнул, отпуская её и выпрямляясь. — Игры — для детей простолюдинов. Она — лицо Элларии. А лицо должно быть безупречным. Впрочем, — он поморщился, — у неё твой взгляд. Вечно смотрит так, будто знает, сколько я выпил за завтраком. Жуткая девчонка.

Он попытался потрепать её по голове, но Даниэлла ловко соскользнула со стола и подошла ко мне, спрятавшись за моими юбками. Корнелиус не стал её ловить, его кратковременный приступ «отцовства» уже прошел. Он поправил перчатки, любуясь своим отражением в зеркале.

— Завтра будет большой смотр войск перед отправкой на фронт, — бросил он, направляясь к выходу. — Король требует, чтобы ты и Даниэлла были на балконе. Народ должен видеть, что у нас есть преемственность, пока их сыновья дохнут в грязи Кайрэна. Надень на неё то белое платье с золотым шитьем. Она должна сиять.

Дверь захлопнулась. Я опустилась на колено и прижала Даниэллу к себе.

— Никогда больше не называй его