пустота. Только гулко капала вода в раковину да время от времени хрюкал писсуар.

Внезапно он услышал голос Петерсена:

– Что случилось? Макаров! Паша! Где я?..

Макаров по очереди заглядывал в кабинки – во всех он видел лишь стерильную, ароматизированную зимней свежестью чистоту. Вдруг Петерсен заговорил откуда-то с потолка:

– Паша! Где ты?!

– А ты где? Я тебя тоже не вижу!.. Что это за шары?

– А слышишь? – не понимал ничего Макаров.

– Слышу! Слышу! Но что за глупость такая, что это за шары?

– Руками помаши! Помаши руками! Ты вообще можешь двигаться?

– Макаров! Ты видишь эти шары?

– Какие, к чёрту, шары?

Но с потолка раздалось только угасающее:

– Пустите! Пустите меня! Макаров!..

Макаров бессильно сел на унитаз и погрузился в размышления.

* * *

Снова душная ночь отменила дневную жару. Наталье Александровне, впрочем, московская жара была не указ – только тонко пел кондиционер за окном спальни. Но Наталья Александровна разметалась на кровати, стонала и видела протяжный странный сон. Двадцать два глобуса на школьном подоконнике снились ей, и снился Петерсен в роли школьного учителя-педофила. Петерсен, сжав её плечо, тыкал указкой в чёрную доску, на которой написано: «Вася + Наталья Александровна», и не было на доске больше ничего. И вокруг тоже ничего не было. Есть ли мальчик, есть ли девочка, был ли учитель… Может, никакого Петерсена и вовсе никогда не было?

Но Петерсен всё же вызвал её к доске. Надо было отвечать, и Наталья Александровна начала:

– Всё дело в идеальности шара, отмеченной ещё Платоном…

Тут она замялась.

– Знаете историю с Фаустом? – помог ей учитель Петерсен, сделав странное движение кием-указкой.

Наталья Александровна кивнула ему – даже чересчур резко.

– На известной гравюре Сихема Фауст изображён рядом с шаром, – ответила она; чужие слова шуршали в её горле, будто внутри радиоточки военных времён. – Всё дело в том, что у великого учёного была книга, похожая на круг, специально сделанная для заклинания дьявола. Но его слуга, безумный пьяница Касперле, принял эту книгу за портновскую мерку, залез в неё и превратился в шар.

– Не всё, это не всё! – закричал вдруг Петерсен, бросаясь к ней. – Фауст научился вытаскивать его оттуда, произнося по очереди слова: parlico (исчезают), parloco (появляются), parlico (исчезают), parloco (появляются) – и ещё одно слово, означающее «все исчезают»…

Наталья Александровна не помнила этого слова, но вдруг обнаружила сидящего в классе Макарова. Он что-то шептал, подсказывая. Да, это то самое слово шелестит над партами…

На этом месте она проснулась. Заливался звонок. Рядом на подушке лежал пластиковый мячик, искусанный и испачканный слюнями.

«Мышка, сволочь…» – лениво пробежало в голове Натальи Александровны, и она, шлёпая ногами, пошла к домофону.

* * *

На пороге возник сам Макаров.

– Спятил? – ласково спросила его Наталья Александровна. – Три ночи. Тебе повезло с нашей охраной.

– На. – Макаров сунул ей в руки свёрток. – Я не дождался вчера тебя в клубе – Петерсен пропал. Спрячь куда-нибудь. И берегись Шарова.

– Мака… – начала Наталья Александровна возмущённо, но тот уже разворачивался в дверях. – Дурак, – подытожила она и, пошатываясь, пошла со свёртком на кухню. Кошка снова тёрлась об неё, всё повторялось – как пару дней назад. Она успела подумать это, пока свёрток освобождался от обёрточной бумаги. Внутри оказался пакет со старой книгой.

Она даже не стала её листать – книга дурно пахла, от переплёта несло сыростью и тленом.

И она снова вернулась в кровать.

В то утро в доме не оказалось еды – Наталья Александровна, открыв дверцу холодильника, заглянула в белую пустыню с той тоской, с какой умирающий Скотт глядел в снежные пространства Антарктиды. Там, подёрнутая инеем, лежала погибшая во льдах экспедиция зелёной фасоли и брокколи.

Она вздохнула и, забыв книгу на холодильнике, отправилась завтракать в кафе.

* * *

Круассан был горяч, кофе крепок, а за стеклом торопился сумасшедший город – одних детей тащили в зоопарк, других вытаскивали оттуда, сигналила задетая прохожим машина, – но звуки почти не проникали за чисто вымытое стекло кафе «Элефант». Слон действительно присутствовал – в виде чугунной туши у входа, опёршийся на цирковой мяч одной ногой и гордо поднявший хобот.

Наталья Александровна, увлёкшись изучением коловращения жизни, вдруг обнаружила, что и её саму кто-то изучает.

Гладко выбритый мужчина в дорогом костюме улыбнулся ей из-за соседнего столика. Это был странный посетитель – перед ним стоял только стакан с водой, а сам он сидел, несмотря на жару, в застёгнутом на все пуговицы глухом чёрном костюме.

Вдруг он поклонился и откуда-то (Наталья Александровна была готова поклясться, что из-за затылка, то есть из-за шиворота) извлёк огромную розу, похожую на подсолнух. Это уже начинало нравиться; её защитное поле прорвалось и пропустило незнакомца внутрь – и, стало быть, за столик. Стакан перекочевал вслед за хозяином.

Наталья Александровна знала таких людей – их манеры шлифовались большими деньгами. Но это был не тревожный Макаров, не Петерсен с его шальными выигрышами. Здесь чувствовалась власть, которую дают только очень большие деньги и полное равнодушие к публичности.

Наталья Александровна сразу подумала: не переспать ли с ним, но эта мысль быстро улетучилась. Тем более что незнакомец затеял очень странный разговор.

Она на секунду отвлеклась на звон посуды за стойкой, а разговор уже утёк далеко – и её собеседник рассказывал об антиквариате:

– …Мы с вами говорили о «Книге могил Введенского кладбища», составленной, по слухам, ещё чернокнижником Брюсом. Якоб Вилимович предвидел будущее и написал историю кладбища, которого не было при его жизни. Отчего-то он знал, что через много лет будет там перезахоронен, и оттого привёл подробный список всех, кто будет лежать рядом и поодаль. Он описал их – с точными датами смерти, краткой историей жизни и главными свершениями. Но оказалось, что среди списков и чертежей кладбищенских участков Брюс зашифровал уйму тайных знаний, и, по-разному раскрывая страницы, теперь можно прочитать таинственные ритуальные формулы и заклинания. Книгу несколько раз пытались уничтожить разные люди из разных соображений, и понемногу она научилась защищать себя сама.

– Да что вы? – вежливо отозвалась Наталья Александровна; мужчина, который сначала казался интересным, всё больше пугал.

– Есть такое слово на священном еврейском языке – megillah, и означает оно «свиток», – продолжил незнакомец, не интересуясь производимым впечатлением.

Наталья Александровна про себя стала называть его Антикваром. Чёрт, он же представился ей, но она никак не могла вспомнить имени и отчества, что назвал этот сумасшедший, – что-то в этом сочетании было политическое… Но нет, она всё же не помнит. Тогда она принялась ждать визитной карточки, которую обычно