тонули в песке, держа в зубах соломинку; никакой ответственности за задержку я не нес. Пейзаж был прекрасен: залив Росас – настоящее чудо природы; оттуда открывается вид на огромные пространства, как на море, так и на земле, оттого это место так ценно в стратегическом отношении. К сожалению, ноябрьские тучи нависали, словно мрачный свод, над французским лагерем, над городом Росас и над бескрайним морем.

Джимми был вне себя от нетерпения. Он ходил вокруг моего табурета на пляже и торопил меня:

– Ты не можешь хоть что-нибудь сделать? Например, начать траншею без прикрытия артиллерии или еще что-нибудь.

Я отказывался и, не вынимая соломинки изо рта, промывал свою маску морской водой.

– Без пушек нельзя проломить стены, – ответил ему я. – Без этого не стоит строить траншею, а без траншеи нельзя наступать.

Джимми не отличался хладнокровием: он начал бросать пригоршни песка в воздух и выть, словно волк, потерявший луну. Меня же обучали никогда не терять самообладания: если ты не можешь ничего поделать, лучшее, что тебе остается, – не делать ничего.

Наконец, 5 ноября из Франции приплыли пятьдесят одномачтовых парусников с необходимым для осады материалом, но погода была такой отвратительной, что высадку пришлось отложить. От одного взгляда на море тошнота подступала к горлу: краны и шкивы работали, пытаясь переместить огромные орудия с палуб кораблей в шлюпки, которые прыгали в волнах, словно пробки в кипящем бульоне. Мне показалось, что сердце Джимми этого не выдержит.

Так вот, на следующий день все только изменилось к худшему. К шквальному ветру, дувшему накануне, прибавилась гроза с громом, молниями и всеми прочими явлениями, которые сопровождают библейские потопы. С нашего берега мы могли только наблюдать за тем, как корабли сталкиваются друг с другом или ударяются о скалы. Положите на ладонь два грецких ореха, а потом сожмите пальцы: именно так трещали корабли, но в миллион раз громче. О боже, какой ужас, какое непредвиденное бедствие. Больше половины парусников затонуло со всем грузом, который они везли в своей утробе![43] Суви-молодец никогда не любил море, но после этого дня возненавидел его еще сильнее.

Джимми совсем потерял голову. Он подбежал к скале на самом краю берега, взобрался на нее и возопил, проклиная небеса. В страшном шуме бури я не мог разобрать его слов, но казалось, что он кричит Нептуну: «Мои пушки, верни мне мои пушки!» Мне пришлось силой увести его оттуда, потому что, стоило ему поскользнуться на мокрой скале, как Нептун заодно завладел бы и им тоже.

Какая катастрофа: прощай, осада! Я продумал взятие Росаса в мельчайших подробностях, но в Базоше меня не учили, как поступать в таких необычных обстоятельствах, когда море поглощает весь осадный материал армии. Дождь струился по моей треуголке, и его потоки лились с нее, словно из горного источника. Это меня совсем доконало: я казался себе гаргульей на стене собора, чудовищем, которое способно только изрыгать воду.

Как легко себе представить, наше смятение и отчаяние равнялось чувству облегчения и удовлетворенности защитников Росаса. Без пушек и саперного материала мы не могли взять крепость, и они знали об этом не хуже нас. Не стоит и говорить, что микелеты и каталанские стрелки, которые влились во французскую армию, страдали больше всех.

Я видел, как ветераны, сражавшиеся непрестанно с самого начала века, плакали, как дети. Многие из них сгрудились на берегу и, встав на колени, молили небо остановить бурю, но от их слез не было никакого толка: они просто падали на песок вместе с каплями дождя.

Джимми заболел, как это с ним случалось всегда после какой-нибудь неприятности или поражения. Его трепала тропическая лихорадка, и в жару он бредил. Бервик лежал в своей палатке на простынях, пропитанных потом и мокротой, и с его губ слетали отрывки спутанных мыслей.

– И что будет теперь? – спрашивал он сам себя. – Я хотел завоевать Росас, а потом Барселону. Росас был последним препятствием на нашем пути; если бы город пал, мы бы обрушились на Барселону, как ураган. Ничто не могло бы нас остановить!

Я поддерживал его за плечи одной рукой, а второй освежал ему лоб влажным платком.

– Ты должен отступить, – сказал я ему. – На дворе поздняя осень, кораблекрушение лишило нас снаряжения и инструментов, в Жироне испанцы собрали мощную армию. А твое войско так же ослаблено и измождено, как твое тело. Отступай.

Он закатил глаза, а потом посмотрел на меня, сначала так, словно я был каким-то незнакомцем, а потом – как будто видел во мне самого себя, как в зеркале.

– Я бы мог завоевать Барселону во второй раз, – прошептал Бервик. – Я еще молод, и судьба, быть может, даст мне еще один, третий шанс. И какой воин может похвастаться тем, что завоевал столь прекрасный город три раза? – Тут вдруг он взглянул на меня, словно инквизитор на ведьму. Его пальцы вцепились мне в запястье, и он начал бредить. – Ты меня предал! В четырнадцатом году, когда я осаждал Барселону, ты ушел от меня к ним, к ним! К этой шайке гнусных мятежников! Ты предпочел их мне, маршалу Фитцджеймсу Бервику, светочу и венцу мира! – Он внезапно сник, отпустил мою руку, посмотрел на меня глазами, в которых едва теплился свет, и жалобным голоском бедной сиротки взмолился: – Скажи мне, Марти, ты меня любишь?

– Да.

– Тогда на этот раз – с кем ты: со мной или с ними?

– С ними.

Бервик склонил голову и заснул. Ну хорошо, на самом деле он просто притворился спящим, чтобы не замечать, что я отвергаю его любовь.

– А отступление? – стал теребить его я.

– Джеймс Фитцджеймс Бервик, – сказал он, повернувшись ко мне спиной, – не дает приказов об отступлении.

Гордость не позволяла ему отдать такой приказ. Я вышел из палатки, сам от его имени приказал армии отступить во Францию и, пока говорил эти слова, задавал самому себе вопрос, поступок ли это, продиктованный любовью, или предательство.

* * *

Меня воротит оттого, что надо писать эту страницу, но, полагаю, я обязан рассказать о конце каталонского восстания.

Когда французская армия отступила, силы восставших пошли на убыль. Мы все знали, что Каррасклет и другие их вожди без поддержки извне никогда не смогли бы захватить большие города, а тем более удержать. Последний удар нам нанес Бурбончик.

В декабре 1719 года этот безумный тиран, Филипп Пятый, проклинал свою судьбу: вся Европа его отвергала, весь цивилизованный мир объявил ему войну. «Почему, ну почему вся вселенная