Далее последовала немая сцена, достойная пера Николая Васильевича Гоголя. Произошедшее смутило даже судью Дейли, который понял, что стал свидетелем чего-то совершенно абсурдного. Судья распорядился немедленно раскрыть ширму, находившуюся среди прочих улик здесь же, в зале заседаний, и предложил свидетелю показать сделанные им отметки синим карандашом. Баркер сосредоточенно рассматривал раскрытую перед ним ширму, шевелил бровями, поднимал и опускал голову, но в конце концов признал, что не может точно ответить на заданный вопрос, поскольку такие детали в его памяти не отложились.

Это было, конечно же, посрамление эксперта, однако, далеко не последнее! Далее Хиггс коснулся вопроса о целесообразности фиксации отпечатка пальца на гуттаперчевую ленту. Следует пояснить, что в настоящее время выявленные потожировые отпечатки фиксируются прозрачной липкой лентой, именуемой в просторечии «скотчем» — это очень удобно, поскольку позволяет изучать отпечаток «на просвет», размещая его на световом столе и рассматривая в сильную лупу [как вариант — в микроскоп]. Однако прозрачная липкая лента вошла в широкий обиход в 1930 году, а до того вместо неё использовалась гуттаперчевая лента, которая, кстати, стала прообразом хорошо всем известного лейкопластыря. Разница между лейкопластырем и гуттаперчевой лентой состоит в том, что у лейкопластыря клеевой слой наносится на тканевую подложку, а у гуттаперчевой, как следует из названия, на слой тонкой резины. Главное неудобство гуттаперчевой ленты заключается в том, что она непрозрачна и зафиксированный отпечаток можно рассматривать только в косых лучах света. Кроме того, даже белая лента является белой весьма условно — она имеет цвет «кофе с молоком» — и по этой причине искажает цветопередачу закреплённого клеевым слоем объекта. Имеется и ещё один недостаток, хорошо известный криминалистам, которые с ней работали — она до некоторой степени может тянуться, искажая закреплённый на её клеевом слое папиллярный узор.

Джеймс Баркер при работе в спальне убитого баронета почему-то пользовался гуттаперчевой лентой, и адвокат, разумеется, пожелал узнать, что предопределило столь странный выбор. Баркер взялся объяснять, что разницы никакой нет — результаты работы при использовании различных лент будут иметь одинаковую точность.

Годфри Хиггс ухватился за сказанные криминалистом слова и весьма здраво указал на то, что использование прозрачного «скотча» позволило бы зафиксировать кровавый отпечаток пальца и предъявить его присяжным, а использование гуттаперчевой ленты исключило такую возможность. И после этого поинтересовался, для чего эксперт вообще использовал графитовый порошок, если кровавый отпечаток пальца был хорошо виден без всякой обработки контрастным средством? Это был очень хороший вопрос, поскольку как такового «кровавого отпечатка» не существовало в принципе — присяжным был продемонстрирован буро-чёрный папиллярный узор, который изначально якобы был ало-красным, но после его обработки графитовым порошком стал таким, каким его предъявили суду. Не будет ошибкой сказать, что «кровавый отпечаток» пальца графа де Мариньи существовал только в рассказах капитана Баркера, и такового отпечатка не видел никто, кроме него! Даже капитан Мелчен эту ценнейшую улику не видел и знал о ней лишь со слов Баркера. Между тем, кровавый след пальца хорошо заметен сам по себе и для своего выявления не требует обработки контрастным порошком [для выявления скрытых потожировых следов на светлых и тёмных поверхностях криминалисты используют соответственно графит и тальк].

Капитану полиции пришлось объяснять, что он искал скрытые, то есть малозаметные или вообще незаметные глазу отпечатки, и обработал графитовым порошком всю ширму, не обращая внимания на то, различим ли отпечаток или нет. Объяснение это прозвучало как-то не очень достоверно, всё-таки настоящий отпечаток кровью, обнаруженный на месте совершения преступления, обладает намного большей убедительной силой, нежели обычный потожировой след, непонятно когда оставленный. И любой разумный криминалист эти тонкости, конечно же, понимает! Баркер же старательно делал вид, будто не понимает очевидных вещей, и всё это производило крайне неприятное впечатление.

Продолжая допрос, адвокат добился от американского капитана признания того, что никто, кроме самого Баркера, не видел кровавый отпечаток пальца на китайской ширме, а после того, как криминалист его зафиксировал гуттаперчевой лентой, отпечаток с экрана ширмы исчез. Таким образом, Баркер предлагал суду поверить ему на слово без единого доказательства, и при этом предъявляя суду буро-чёрный отпечаток папиллярного узора вместо ало-красного.

Не остановившись на этом, Годфри Хиггс не без сарказма заметил, что представленный суду папиллярный узор выглядит очень качественным и ровным и производит впечатление снятого не с деревянной доски, а с гладкой поверхности вроде стекла или кафеля. Развивая свою мысль, адвокат сообщил о том, что допрос его подзащитного утром 9 июля проводился почему-то не в здании полицейского управления, а на территории главной резиденции «Уэстборна» и начался с того, что капитан Мелчен дал выпить графу де Мариньи стакан воды. После того, как граф выпил, Мелчен тут же вынес пустой стакан из комнаты. Сказав это, Хиггс поинтересовался у капитана-криминалиста: «Мистер Баркер, вы сняли этот отпечаток со стакана, принесённого го рМелченом?»

Баркер, разумеется, дал отрицательный ответ — ещё бы он ответил утвердительно! — но Хиггсу в ту минуту ответ был вообще не важен. Ему было необходимо дать свою версию происхождения опаснейшей улики, и он прекрасно с этой задачей справился.

Нельзя не отметить и того, что досталось на орехи и капитану Мелчену, занявшему место свидетеля после Баркера. «Мозг всего расследования» — уж извините автора за эту ироничную метафору — рассказывал о проведённой им работе и сделанных выводах довольно складно и ловко. Он ссылался на данные ему показания различных лиц, на наличие у графа де Мариньи ожогов, существование которые, кстати, тот и сам не оспаривал, на доказанность конфликта между баронетом и зятем, настаивал на отсутствие alibi у подсудимого… В общем, это была очень выверенная и убедительная речь. Нельзя не признавать того, что Эдвард Мелчен имел большой опыт полицейской работы и прекрасно знал, как надлежит выступать в суде.

Перед адвокатом стояла крайне непростая задача скомпрометировать утверждения капитана и предложить свою версию происхождения окровавленного отпечатка пальца де Мариньи на китайской ширме. До некоторой степени адвокату это удалось. Когда пришло время перекрёстного допроса, Хиггс поинтересовался: известно ли капитану, что до момента прибытия Мелчена и Баркера на месте совершения убийства побывало большое количество посторонних лиц — порядка 30 человек или даже более? И осведомлён ли капитан о том, что обвиняемый прибыл в «Уэстборн» ранее американских капитанов и имел возможность свободно перемещаться по территории поместья? Мелчен, разумеется, понял, к чему клонит адвокат, и постарался доказать невозможность появления де Мариньи на территории «Уэстборна» ранним утром. Тут он обнаружил хорошую осведомлённость в деталях и со ссылкой на свидетелей доказал, что де Мариньи никак не мог прибыть на территорию поместья ранее 10 часов утра —