С этими словами он вытащил из своего рукава полный кувшин чудесного вина. Полез опять и достал целую корзину закусок. Все это он расставил на столе, а затем опять стал искать в рукаве и так искал там раз десять. На столе уже было полным-полно… Вслед за этим даос пригласил собравшихся выпить. Все напились допьяна. Дань брал теперь одну вещь за другой и совал их в тот же рукав.

Хань, услыша об этом необычайном фокусе, велел ему проделать еще что-нибудь. Дань нарисовал на стене город. Ткнул рукой – и городские ворота разом открылись. И вот он взял свой мешок с одеждами, сундук с вещами и бросил все это в ворота, а затем сделал прощальное приветствие, сказав:

– Я ушел!

С этими словами он впрыгнул в город, и городские ворота сейчас же захлопнулись. Даос сразу исчез.

После этого были слухи о том, что он в Цинчжоу на улице учил ребят рисовать тушью на ладони кружки и затем, шутя, бросать их в шедших навстречу. И вот эти кружки, куда бы их ни направили – на лицо или на одежду, – сейчас же отделялись от ладони, падали там и отпечатывались.

Говорили также, что он был мастер на штуки по части супружеских спален. Мог, например, сделать так, что нижние части пили горячее вино, осушая целый кувшин. Хань как-то раз лично это испробовал.

Студент Чжун и осел

Чжун Цин-юй, известный в Ляодуне ученый, поехал в Цзинань[264] держать экзамены второй степени. Там он услыхал, что у одного князя живет даос, который знает, суждено ли человеку доброе или злое, – и его потянуло туда пойти.

После второго экзамена он пошел и у знаменитого шаньдунского фонтана встретил даоса. Монаху было уже за шестьдесят. У него были длинные усы, спускавшиеся за грудь… Белый-белый такой даос! Возле него стеной стояла толпа вопрошавших о счастье и беде, и он всем давал ответы в неуловимых, загадочных выражениях. Заметив среди окружавших людей студента, даос выразил удовольствие и взялся с ним за руки.

– Я могу только уважать вас, сударь, – сказал он при этом, – за ваши душевные расположения и за вашу честную жизнь.

С этими словами он потащил его за руку во дворец и поднялся с ним вверх, чтобы поговорить без людей.

– Нет ли у вас желания знать свое будущее? – спросил он.

– Пожалуй, да! – отвечал Чжун.

– Ваша счастливая судьба слишком незначительна. Однако надеюсь, что на этом экзамене будет успех. Боюсь только, что, вернувшись домой со всеми отличиями, вы уже не увидите более своей досточтимой матери.

Чжун отличался своим искренним почитанием родителей, так что, когда он про это услыхал, слезы у него так и закапали. Он тут же выразил желание прервать экзамен и ехать домой, но даос сказал ему на это:

– Если вы потом поедете, пропустив эту сессию, то и одной степени не получите!

– Мать умрет, – отвечал Чжун, – а я ее не увижу!.. Человеком просто-напросто мне быть и то уже нельзя. Что ж мне прибавит, если я даже буду министром или вообще сановником?

– Вот что, – сказал даос, – ваш покорный слуга с вами, сударь, имеет связь судьбы еще с прежней жизни. Мне придется теперь во что бы то ни стало сделать для вас все то, что в моих силах!

С этими словами он вручил студенту пилюлю.

– Пошлите ее, – продолжал он, – с человеком, и пусть он скачет домой и днем и ночью. Если примут пилюлю, то удастся продлить жизнь на семь дней, так что когда вы, закончив экзамены, приедете, то матери с сыном можно будет еще свидеться!

Студент спрятал пилюлю и быстро-быстро ушел – с упавшим духом и потерянной волей. «Трауру моей жизни на белом свете, – размышлял он, – наступает время. Стоит мне вернуться домой днем раньше, и я смогу лишний день послужить матери».

И вот он взял с собой слугу, нанял осла и сейчас же отправился на восток. Проехал этак с полверсты – как вдруг осел побежал обратно. Хлестали плеткой – не слушается. Стали тянуть за поводья – лег наземь. Студент потерял голову, и от волнения пот с него катился дождем. Слуга стал уговаривать его оставить это, но Чжун не слушал, нанял другого осла, но и с тем случилась та же история. А солнце уже взяло в рот горы, и студент окончательно не знал, что делать.

– Завтра, – уговаривал его слуга, – как раз заканчиваются экзамены. Стоит ли урывать эти какие-то сутки? Позвольте, барин, я пойду вперед, и дело будет прекрасно!

Студент был в безвыходном положении и согласился, но на следующий день кое-как наспех закончил все свои дела и сейчас же отправился в путь. Ехал без еды и отдыха – некогда было останавливаться, – торопливо двигался под звездным небом и наконец приехал.

Оказалось, что мать сильно расхворалась, ослабела и дошла до полного изнурения, но лишь только приняла волшебное средство, как начала выздоравливать и чувствовать себя сносно. Чжун вошел к ней поздороваться, стал у постели и заплакал, но мать махнула ему, чтобы он перестал, взяла его за руки и стала весело рассказывать:

– Я только что видела во сне, словно я нахожусь в подземном суде. И вот вижу, как у царя лицо стало ласковым и ясным. Говорит он будто мне: «Я просмотрел твою жизнь, в ней нет больших грехов; я хорошо знаю, какой у тебя прекрасный, любящий сын, и дарую тебе еще дюжину лет жизни!»

Студент тоже повеселел. И действительно, через несколько дней мать стала ровной и бодрой, какой была всегда.

Не прошло и нескольких дней, как студенту сообщили о его успехе на экзамене. Он простился с матерью и поехал в Цзи[265]. Прибыв туда, он сунул придворным деньги и велел сказать даосу, зачем он тут. Даос вышел к нему радостный, и студент тут же повалился ему в ноги с приветливыми словами.

– Вот видите, – сказал даос, – вы одержали, как говорится, высокую победу на экзамене, да и почтеннейшая сударыня, ваша матушка, получила продление жизни! Все это получилось благодаря вашим совершенным добродетелям. При чем тут усилия даоса?

Студент опять выразил крайнее изумление, как это монах мог все это наперед узнать, и воспользовался случаем, чтобы поклониться и спросить о том, как сложится вся его жизнь.

– Никаких особо почетных мест для вас нет, – говорил ему монах. – Единственно, что вам будет, это лет семьдесят-восемьдесят жизни, этим и довольствуйтесь! Вы, скажу я вам теперь, в