публициста А. А. Бурнакина Леонтьев уже «великий христианин, великий славя­нин, великий совестивец, великий патриот» — в отличие от всяких Гершензонов или Струве, пытавшихся сварить «новый маргарин по рецептам еврейской ортодоксии». Да и Василий Васильевич Розанов, близко сошедшийся с Леонтьевым в последний год его жизни, вспоминал о нем с восторгом: «Это был Кромвель без меча... Был диктатор без диктатуры... Более Ницше, чем сам Ницше».

Но поистине глубокую, серьезную и уважительную статью-некро­лог о Леонтьеве, свободную и от оскорблений и от восторгов, напи­сал, конечно, Владимир Сергеевич Соловьев. А между тем за две недели до своей смерти Леонтьев был до такой степени раздражен его высказываниями, что говорил одному из своих друзей: «Надо бы, чтобы духовенство наше возвысило свой голос... Скажут, много чести? Я не согласен. Преосвященный Никанор удостоил же внима­ния своего Л. Н. Толстого. А что такое проповедь этого самодура и юрода сравнительно с логическою и связною проповедью сатаны Соловьева!».

Лучшей, однако, его характеристикой служит, пожалуй, то обстоя­тельство, что единственное, в чем когда-либо согласились такие антиподы, как марксист Михаил Покровский и экзистенциалист Николай Бердяев, была именно оценка Леонтьева. Покровский говорил о нем как «о самом талантливом и самом откровенно рус­ском дворянине второй половины XIX века», Бердяев как о «самом крупном, единственно крупном мыслителе из консервативного лаге­ря».

Поколение спустя после смерти Леонтьева, «он не просто оброс мифами в толкованиях и интерпретациях, — пишет в послесловии к первой книге «К. Н. Леонтьев: pro et contra» А. П. Козырев, — он сам стал мифом, одновременно манящим и устрашающим». Даже Осип Мандельштам, по авторитетному свидетельству Надежды Яковлевны, увлекся на короткое время Леонтьевым, но к чести своей сумел быстро его разгадать: «Он считал Леонтьева значительным мыслите­лем, но причислял его к лжеучителям».

В эпоху гражданской войны, представление о нем как о пророке, то самое, в котором отказали ему современники, становится обще­принятым. В 1918 году вышла книга Сергия Булгакова «Тихие думы», где наряду с интересными замечаниями о «византийско-мусульман­ском православии Леонтьева» и об «идеале халифата, религиозной деспотии», который «явственно пробивается через его христиан­ство», утверждалось уже как нечто положительно бесспорное: «по смелости, доходящей до дерзости, Леонтьев, этот вдохновенный про­поведник реакции, есть самый независимый и свободный русский писатель, притом принадлежащий к числу самых передовых умов в Европе... События сделали нынче для каждого ясным, в какой мере он был историческим буревестником, зловещим и страшным».

С возникновением евразийства, которое, по сути, было простым продолжением его идеи о «славяно-азиатской цивилизации», репу­тация пророка укрепилась за Леонтьевым окончательно. Сошлюсь лишь на статью одного из лидеров евразийства Петра Сувчинского: «Ведь в нынешней катастрофе нет ничего неожиданного; сбылось все писанное и предреченное (хотя бы страстные и упорные проро­чества Константина Леонтьева)». А современный итальянский фило­соф Е. Гаспарини вообще полагает, что «не существует предсказаний, кем бы они ни делались, от Нострадамуса до Мадзини, от Маркса до Ницше, Герцена и Бакунина, которые предсказали бы будущее с кон­кретностью и точностью хотя бы приближающимся к леонтьевским».

Как ни странно, профессор Гаспарини оказался единственным, сколько я знаю, из тех, кто писал о Леонтьеве, сфокусировавшим внимание читателей не столько на его религиозных или философ­ских взглядах, сколько на политических пророчествах. Вкратце заключение Гаспарини (на которое я возражал в «Вопросах филосо­фии» еще во времена, когда там царил Мераб Константинович Мамардашвили) сводилось к тому, что Леонтьев «предвидел само направление международной советской политики».

И хотя я совершенно не согласен с интерпретацией Гаспарини (просто потому, что конкретные политические прогнозы Леонтьева, как мы скоро увидим, не выходили за рамки той расстановки сил на международной арене, которая сложилась в 1880-е), в принципе иду я по его стопам. В том смысле, что интересует меня здесь вовсе не то, что занимало тех, кто писал о Леонтьеве (так же, как о Бакунине, Достоевском или Тютчеве), но главным образом политические его прогнозы.

Ревизионист славянофильства

Нет спора, Леонтьев смотрел на вещи куда трезвее Достоевского и Бакунина. Да и то сказать, восьмидеся­тые годы требовали трезвости. Сокрушительная неудача обоих кре­стовых походов на Константинополь, воспетых Погодиным и Иваном Аксаковым, Берлинский конгресс, цареубийство и «измена» Болгарии надолго (но, как мы еще увидим, отнюдь не навсегда) излечили «национально-ориентированных» как от панславистских иллюзий, так и от мечтаний о спасении Европы посредством распро­странения на нее «русского духа». С наивным мессианизмом отцов-основателей было покончено. И самого даже Ивана Аксакова запо­дозрили уже в крамольном либерализме.

Николай Данилевский первый, как мы помним, возвел племен­ное различие между Россией и Европой в ранг естественноисториче­ского закона. Он отрицал само понятие всемирной истории, заменив его «теорией культурно-исторических типов» (на современном языке «цивилизаций»), между которыми столько же общего, сколько, допу­стим, между рыбами и ящерицами. И постольку для его ученика Леонтьева Европа уже вовсе не «вторая родина», которую предстоя­ло спасать «от парламентаризма, анархии, безверия и динамита», но лишь вредный и опасный источник либеральной инфекции, от кото­рого «северный исполин... заразился бактериями западной демо­кратии... заболел либеральной горячкой».

Вдобавок Леонтьев уже не верит, в отличие от Достоевского, в спасительную силу «всемирного единения во Христе», содержа­щуюся якобы в православии русского простого народа, не верит даже и в сам этот простой народ, не желает перед ним «преклоняться и ждать от него правды». Ибо «русский простолюдин наш... вместо того, чтобы стать нам примером, как мы, националисты, когда-то смиренно и добросердечно полагали... стал теперь все более и более проявлять наклонность заменить почти европейского русского бари­на почти европейскою же сволочью с местным оттенком бессмыслен­ного пьянства и беззаботности в делах своих».

Короче, и на Европу, и на простой народ, и на все прочие иллю­зии ретроспективной утопии, включая крестьянский мир и Земский собор, не говоря уже о панславизме, смотрит Леонтьев, в отличие от современных интерпретаторов, глазами трезвыми и беспощадными. Ему и в голову не приходит звать свой народ «домой», в Московию. В ней находит он лишь «бесцветность и пустоту, бедность, неприготовленность». И к ужасу ортодоксальных славянофилов честно при­знается, что «домом» своим считает как раз проклятую ими петер­бургскую Россию. Ибо «начало нашего более сложного и органиче­ского цветения... надо искать в XVIII веке, во время Петра I».

Само собою разумеется, с порога отвергает Леонтьев весь само­критичный нравственный пафос, унаследованный славянофилами от декабристов, их страстный протест против закрепощения соотече­ственников. Ему смешны пламенные восклицания Константина Аксакова, что «нравственное дело должно и совершаться нравствен­ным путем, без помощи внешней принудительной силы».

Леонтьев отвечает на это издевательской усмешкой опытного и циничного политика: «Нет ничего нравственного, а все нравствен­но или безнравственно только в эстетическом смысле». И потому