рассказал им все после первого окрика, — сказала Софи то, что ужасом сдавливало ее горло.

— Это да. — Нилан потер отросшую бороду. — Но тут уже наша работа. Как только они перевезут тебя к нему, наша задача вытащить вас как можно скорее. Я не могу обещать тебе, что ты не пострадаешь. Но я сделаю все, чтобы вытащить тебя и его как можно скорее. Ты мне веришь?

Софи посмотрела в его голубые глаза в лучиках поддельных морщин. Все в нем было ненастоящее — лицо, борода, морщины, уши.

— Верю, — кивнула Софи.

— Вот и молодец. — Нилан мягко поцеловал ее в лоб. — Спи и не думай ни о чем. Что будет, то будет. Поспи.

Софи послушно завернулась в прохладное колючее одеяло и закрыла глаза. Но сны ее были тревожны, и то и дело она вскакивала, стряхивая с себя руки палачей, которые ждали ее где-то в будущем.

Не выдержав, она тихонько встала и вышла в коридор. В комнате за столом кто-то тихо разговаривал. Софи подошла и замерла прислушиваясь.

— И что ты выбрала? — спросил Нилан.

— Миндаль и фисташки, конечно, — отозвалась Сцина.

— Ты шутишь? Манго-маракуйя в сто раз лучше.

— Вот и ешь на здоровье, а мне, пожалуйста, миндаль и фисташки. Это лучшее мороженое в Кайрине. Точка.

— Всегда у тебя был скверный вкус и годы его не улучшили, — сокрушенно вздохнул Нилан.

— Зато у тебя он был избирательнее некуда. Где ты там жил после своего исхода? В какой дыре?

— Не всем же уходить как ты — громко хлопнув дверью всего эльфийского мира.

Софи затаила дыхание. Она и сама не знала, зачем остановилась. Ей было просто любопытно или она хотела доподлинно узнать их настоящие планы? Неужели она не доверяла Нилану? Он ведь ничего не скрывал от нее? А если все-таки скрывал?.. И она замерла, едва дыша, слушая разговор.

— Разумеется, не каждый может быть отважен как Кайране Макидара. — нагло заявила Сцина.

— Боже, прошу, не задирай ты его! — простонал Нилан. — Он просто глупый мальчишка.

— Он просто жалок, и не лезь не в свое дело, — отрезала Сцина. — Ты знаешь, кто был его ментором? Знаешь?!

— Да.

— Лучше бы они бросили его на дороге на воспитание бродячим псам. Чему он научил его? Презрению. Ха! Этот неумеха, не проливший в войнах и капли крови, еще имеет наглость кого-то презирать! Если кого и нужно поколотить палками, то Шедара. Да так поколотить, чтобы он в синар неделю провалялся, — повисла пауза. — Хватит лыбиться! — цокнула языком Сцина.

— Вы с Эльтаном оба совершенно умилительны, когда дело заходит о младших братьях.

— Нашел кого помянуть к ночи.

— Однажды ты смиришься и может даже поймешь его.

— Ты понял? Смирился? — голос Сцины стал жестким.

— Понял. — Нилан тяжело вздохнул. — Но смириться не смог. Никто из нас не может. Такие как наш Джон или твой сладкий братец Шедар — им нужно было наводить мосты, строить все заново, и во что их превратили такие, как мы с тобой. Нам, старым гнилым развалинам, стоило уйти в леса и подохнуть там.

— В лесах нет миндально-фисташкового мороженого.

— Твоя привязанность к миру людей не делает тебе чести, — заметил Нилан.

— В глазах эльфов ничто не делает мне чести.

Они помолчали, Софи хотела было уже вернуться к себе, но тут Сцина заговорила. Голос ее смягчился, пропала едкость и горечь, даже напускная хрипотца. Софи не видела ее и в первую секунду подумала, что в комнате появился кто-то третий.

— Он грубее их мир. Такой... грязный, кровавый. Все пороки на виду, алчность, жадность, эгоизм — все живет рядом с добротой, самопожертвованием, честью. А мы делаем вид, что у нас нет пороков, но так ли это, Нилан? Мы с тобой знаем эту истину. И за это, именно за это нас отвергает наш народ. Мы — словно бельмо… — она усмехнулась, и Софи подумала, что, наверное, она откидывает свою челку. — Бельмо, которое хочется забыть и снова притворяться идеальными. А я не хочу. Я не могла смириться с Согласием о землях, потому что ненавидела людей всей душой. И именно к ним меня выбросила моя дорога. А теперь… теперь мне нужно притворяться, что я все еще ненавижу их. Это ведь я, Сцина Макидарская, Непримиримая дочь. Господи и кто только придумывал нам всем эти прозвища?

— Макидарская волчица… — сказал Нилан, и Софи услышала улыбку в его тоне. — Клинок Севера...

— Да уж, звучно. Народ облил меня презрением, потому что я не хотела мира. Что сделают сейчас, когда я скажу, что не хочу войны?

— Боюсь, никому уже неинтересно твое мнение, Кайране.

— А что он?

— Тебя все еще волнует позиция Эльтана?

— Я отдала ему службу.

— Ты просто в него влюбилась.

Сцина хмыкнула.

— Всякая дева хоть день своей жизни да была влюблена в Эльтана Сиршалленского. Я хоть имела смелость себе в этом признаться.

— Смелости тебе было не занимать.

— А тебе глупости.

— Я славен этим. У каждого свой талант.

— Какой у твоего брата?

Нилан на мгновение замешкался.

— Постоянство, — сказал он с горьким смешком.

— Да уж. Ты подло поступил, побратим. Ты знаешь об этом? — Нилан молчал. — Ты, конечно, не приносил вашему Шахране клятв службы, но думаю, он, как и его брат когда-то, вверил тебе свои чаяния. Доверился тебе. И как ты с ним обошелся?

— Когда спасем Шахране, тогда и попрошу у него прощения.

Софи бесшумно сглотнула.

— А если ты не спасешь его, а лишь погубишь ту, что он велел защищать? Как ты намерен жить с этим, Нилан?

— Невыносимая жизнь — это проблема, которую до смешного легко решить, дорогая.

Сцина хмыкнула.

— Ты не вырос, Нилан. Ничего не понял за эти триста лет. Все такой же...

— Зато я не размяк, — в голосе его зазвучала сталь.

— Как я? Смотри-ка, «десятый» мнит себя непримиримым воином.

— Раньше ты снимала им головы и смеялась. Шла в бой, распевая макидарские песни. Я помню утро Красного ручья…

— Все мы когда-то были яростными и бесстрашными, алчными до побед и крови. Такова уж эта болезнь — молодость.

—