поймать машину оптикой, и теперь оно еле теплилось низко над краем неба и снова гасло, так что половина двора его так и не поймала. Люди задирали головы, искали; кто-то показывал в небо: вон, вон она; кто-то щурился и не видел ничего. Кто-то вынес ребёнка в одеяле, чтоб тот после говорил, что видел; кто-то спорил, куда смотреть, и тыкал варежкой не туда. Объясняли соседям, что пустили нарочно, чтоб видать было, — натрий; но слово не пугало и не убавляло того немногого чуда, что было: пустили так пустили, а всё одно тлело в небе невиданное. Маленькая, чужая, ненастоящая комета тлела несколько минут и гасла, и над двором стоял парок от дыхания.

Аркадий всматривался, задрав голову, как все, и не поручился бы, что поймал её глазом, а не дорисовал; и в одном он был сейчас с этими людьми во дворе заодно: полшага до Луны она не дошла. Но это был свой, добытый полшага, первый, и часть его — то, что блок Е не сорвал машину на старте, — была и его, Аркадия, долей в этом небе. Гордиться вслух было нечем и не перед кем; он постоял, пока мороз не пробрал сквозь пальто, и пошёл в тепло.

Аврал между тем отпускал по-настоящему. Вечера завелись снова — целые, не обрезанные ночной нормой; домой стало можно затемно, но в живой вечерний час, и Светлана успевала его дождаться, не засыпая. До старого Нового года оставалось десять дней, и в этот раз он собирался встретить его дома.

* * *

Тринадцатого, к ночи, он шёл от проходной и ещё из-за угла поднял глаза к их корпусу — отыскать среди тёмных рядов своё окно сделалось привычкой, которую не вытравить. Оно горело. Не отблеском со двора, не дальним пятном — ровным своим светом, тёплым, изнутри, и сквозь незадёрнутую занавеску видно было, что на столе прибрано к вечеру и кто-то ходит по комнате. В новогоднюю ночь это же стекло встретило его слепым и тёмным, и он читал тогда пустой её вечер постфактум, по убранному прибору, с опозданием на ночь. Сейчас он входил в вечер живой, ещё не остывший, и от перемены этой на лестнице у него отпустило плечи.

На лестнице пахло чужими ужинами и натопленным деревом; где-то выше радио доигрывало концерт по заявкам. Он поднимался не торопясь, впервые за зиму не решая на ходу, чего не успел днём, а просто поднимаясь домой, и руки в карманах отходили, отогреваясь. У своей двери он постоял секунду, слушая, как внутри двигают посуду, и эта малость — что внутри ждут и движутся — стоила всего декабря.

Он вошёл, и тепло обняло разом, как обнимает после мороза, — с запахом еды и чего-то печёного. Светлана обернулась от стола: раздевайся, стынет. И это «стынет», простое, про еду, было лучше всякого праздничного слова. Он повесил пальто, постоял, отходя от улицы, чувствуя, как горят щёки и оттаивают пальцы; войти с мороза в тепло и враз отогреться — этой лёгкости молодого тела он так и не научился не замечать.

Старый Новый год был праздник негромкий, домашний, второй после большого — встречали его без курантов и без большого застолья, для себя, как доедают добрую вещь, отложенную про запас. В городе его и не заметить было: ни радиол на весь двор, ни гостей по лестницам — каждый сидел за своим столом, со своими, и редкие окна гасли рано. Светлана накрыла на двоих, на углу стола, скромно, но с толком: достала припрятанный с большого Нового года студень, поставила миску квашеной капусты со своей клюквой. На блюдце лежал ломоть пирога, оставленный с воскресенья и подсохший по краю, — его приберегли нарочно к этой ночи. Всё было её, домашнее, сбережённое впрок, и оттого стол смотрелся не бедно, а припасливо. Они сели вдвоём, и он впервые за зиму ел не на ходу, не стоя, не в пальто, а сидя, без часов в голове. Раз он по привычке потянулся к запястью, глянуть, который час, и не нашёл часов: снял их ещё в дверях и сам не заметил. Спешить было некуда, и тело привыкало к этому медленнее, чем он сам.

— У нас на неделе ревизию затеяли, — Светлана подкладывала ему, не спрашивая, хочет ли. — После вашего аврала спохватились, что полсклада реактивов извели на ваши анализы. Велели всё пересчитать и переписать. Сижу третий день, считаю склянки.

— Сошлось?

— Где сошлось, где нет. — Она подвинула ему хлеб со своей стороны. — Один пузырёк лет десять как пустой стоит, а в журнале живой, по описи. Я спрашиваю — как же так. А мне: пусть стоит, опись не велено трогать. Так и держим: на полке пусто, в журнале полно. У вас на чертежах, поди, такого не бывает.

— Бывает, — Аркадий усмехнулся. — И у нас бумага иной раз полнее полки.

— То-то и оно. — Она отщипнула корку, обмакнула в подливу. — А заведующая ходит за мной с амбарной книгой и вздыхает так, будто это я те реактивы выпила. Под расчёт, говорит, пойдём, если недостача. Я ей: Анна Петровна, какая недостача, всё вашими же требованиями расписано, авралом и подписано. — Светлана повела плечом, передразнивая чьё-то начальственное недоверие, и в этом коротком движении усталости недели было больше, чем в словах. — Завтра опять считать. Полки до потолка, а стремянка одна на всю лабораторию, и та хромая.

— А у вас дошло, — она прибрала крошки ребром ладони. — В газете писали, всем вслух читали. Это и твоё там?

— И моё немного. По моей части без замечаний.

Большего она не спросила. Про работу он всегда говорил ровно столько, и она давно не лезла дальше; ей хватало, что он дома и ест сидя, а не на ногах.

Он слушал, как она рассказывает своё, и думал, что вот этого у него весь декабрь не было: её дня, склянок, хромой стремянки, Анны Петровны с амбарной книгой. Был только его собственный день, навылет, и её он заставал спящей. Теперь они сидели, и он узнавал заново, как идёт её неделя, и это было нужнее любой сводки с трассы.

Потом