смотрел и не мог на нее насмотреться, и было на его лице при этом такое выражение, что девочка только поеживалась от неосознанного смущения.

До конца свидания оставалось уже совсем немного, когда он вдруг вспомнил про Ходынку. Встретятся ли они с Шуркой и Феней до мая девяносто шестого года, когда состоятся и так ужасно завершатся на Ходынском поле коронационные торжества? Скорее всего, не встретятся. Значит, надо их предупредить.

Но как?

– А мне какой сон нехороший приснился! – сказал он вдруг, к великому удивлению Фени, которая с его же слов знала, что верить в сны глупо. Но Шурка отнеслась к его заявлению с живейшим интересом и приготовилась слушать. – Про Ходынское поле сон… Будто бы там большущее народное гулянье, и вдруг несчастье, и люди гибнут прямо тысячами… И взрослые, и дети… Ты, Шурочка, скажи маме, и отцу, и Полине, чтобы они ни за что не ходили на Ходынку, пока я не вернусь. Скажи, я очень их прошу, чтобы они обещали туда не ходить, а то мне в тюрьме ни сна не будет, ни спокойствия… Пускай там какое ни есть будет интересное гулянье… Даже пускай там самые дорогие подарки будут давать – не ходите! Ни ты, ни мамка твоя, ни отец, ни Полина… И других пусть удерживают… Скажи: такой у Егора был страшный сон, что с ума можно сойти… Обещаешь?

– Ага, – сказала Шурка, – обещаю.

– И чтобы они тебе в этом клятву дали. Понятно? Скажи, я велел, чтобы они тебе в этом клятву дали.

– Скажу, – сказала Шурка.

– Ты им жизни не давай, пока они не дадут тебе эту клятву.

– Не дам, – обещала Шурка. – Я от них не отстану, ты не сомневайся.

– Даже если отец тебе шпандырем будет грозиться, а ты все свое. Понятно?

– Ага, – сказала Шурка. – Он меня пускай шпандырем, а я все равно свое да свое.

Он увидел озадаченное Фенино лицо.

– И к тебе, Фенечка, тоже такая же просьба… И ко всем твоим, то есть нашим, друзьям… Обещаешь?

– Ну ладно уж, обещаю, – сказала Феня, не желая, видно, портить отказом последние минуты свидания.

– Честное слово?

– Честное слово, – сказала Феня и вздохнула. Что ни говори, а сказывается тюрьма даже на Егоровых мозгах.

– И ты, Шурочка, не забудешь?

– Не забуду. Раз надо сказать, значит, надо…

– Свидание кончилось!.. Кончилось свидание! – пробубнил дежурный надзиратель. – Попрошу господ родственников очистить помещение!.. Кончилось свидание.

– Прощай, Егор, – сказала Феня и прослезилась. – Не поминай лихом!

– До свиданьица, Егорушка! – крикнула Шурка, – Ты не сомневайся! Как ты сказал, так я и сделаю!.. И пускай батя меня даже шпандырем!.. Я не устрашуся!..

– Э-э, Шурочка! – вспомнил Антошин. – А голова?

– Какая голова? – удивилась Шурка.

– А которую ты ставила об заклад… Ты ее мне как, тоже через контору перешлешь?

– Так ты ж не угадал! – с ходу вывернулась Шурка. – Ты ж сказал, что я кусок оттяпала пальца, а я оттяпала только ку-со-чек!.. Я ж тебе показывала.

– Ладно, – смилостивился Антошин, не отрывая от нее глаз. – Носи ее пока на плечах. Только пользуйся ею с толком! Смотри не будь дурой!.. И будьте обе счастливы!

– Не буду я дурой! – уже из коридора обещала ему Шурка. – Вот те крест – не буду!..

У дверей комнаты свиданий переминался с ноги на ногу в ожидании своей очереди другой арестант.

– Твое фамилие? – по всей форме спросил у арестанта надзиратель. – Ты кто такой будешь?

– Я буду Серебряков, – весело отвечал арестант. – Серебряков – мое фамилие…

– Правильно, – сказал надзиратель. – Раз ты Серебряков, то иди, имей свидание со своей женой…

Серебряков… Серебряков… Откуда ему, Антошину, так запомнилась эта фамилия?..

И его вдруг словно молнией озарило. Восемь месяцев ускользало из его памяти то очень важное, что заставило его, больного, с повышенной температурой, черной и ледяной январской ночью сорваться с постели, чтобы немедленно бежать, будить Конопатого и сообщить ему такое, что требовало немедленного принятия мер. Над московскими революционными кружками нависла грозная, но тщательно законспирированная опасность. И фамилия этой опасности (эта опасность имела имя, отчество и фамилию!) была Серебрякова, матерая провокаторша Анна Егоровна Серебрякова, знаменитая «Мамочка» Московского охранного отделения.

Надо было любой ценой, во что бы то ни стало предупредить о ней, обезвредить эту гадину! Но как? Послезавтра его отправляют по этапу. Писать некому: он не имеет адресов, да и очень уж это неверное дело – писать о таком в письме. Свиданий ему больше не предстоит. Да и на свидании в присутствии надзирателя ничего и не скажешь.

Значит, надо бежать… Пусть его даже через день-другой поймают, пусть прибавят ему за это срок, но он должен предупредить о Серебряковой.

Несколько поостынув, он, правда, уразумел, что те предательства, которые «Мамочке» уже удалось или до конца ее карьеры еще удастся совершить, принадлежат истории и тут ему ничего поделать нельзя. Но ведь будут же еще в «работе» этой гадины провалы, неудачи, и, может быть, некоторые из них произойдут как раз в результате его вмешательства.

Как это кстати получилось, что ему прислали в передаче нюхательного табачку. Он собирался подарить его Внучкину, который, не в пример другому надзирателю, подлюге Романенке, относился к нему по-человечески каждый раз, когда это позволяли обстоятельства.

Бежать во что бы то ни стало и чего бы это ему впоследствии ни стоило! И уже он заодно тогда и на чердаке побывает и проверит, закопал ли он там вторую часть «Друзей народа», или это ему и в самом деле только примерещилось…

Все это промелькнуло в мозгу Антошина, пока они, гулко стуча по чугунным ступеням, поднимались с надзирателем со второго этажа на пятый, обратно в его одиночку. Решено!.. Окончательно и бесповоротно!..

Теперь он мог снова вспомнить о Шурке, которая – подумать только! – ни больше и ни меньше, как малолетняя Александра Степановна, и ему стало весело.

Надзиратель искоса глянул на него, не удержался:

– Ишь как развеселился от свидания! Любишь ее?

– Кого? – не понял Антошин.

– Знамо кого, невесту, – понимающе подмигнул надзиратель и осклабился: – Ишь, зубы оскалил! Рот аж до ушей…

– Люблю, – сказал Антошин. – Очень!

– Эх, люди, люди! – вздохнул почему-то надзиратель.

V

Все произошло так, как было описано в газетной заметке, которую мы привели на первой странице нашего романа. Вернее, почти так.

Он действительно бежал в седьмом часу вечера. На Страстной площади. Под гром железных шин извозчичьих пролеток. Под цоканье копыт, высекавших искры из пыльной булыжной мостовой. Под лязг и бренчание колокольчика последней в его жизни конки, под мерный гул вечерней летней толпы. Только