я вообще попросил рассказать страшную историю? Лучше бы спросил, как они с Син Хэряном и Пэк Эён устроились на станцию. Вот это было бы реально интересно.

Чжихёк пнул в сторону мусор, который прибило к его ногам, и сказал:

— Да ну, подумаешь, какая-то картина уставилась. Мне теперь дрожать от этого, что ли? Да пошла она. Я ей ничего не сделал.

— После таких речей прям тянет отправить тебя переночевать в какое-нибудь проклятое поместье или отель, — шутливо сказал Чжэхи.

— Если денег дадут, может, подумаю.

Вот так и становятся теми, кто по доброй воле идет в заброшки. Я схватил Чжэхи за плечи и несколько раз глубоко вдохнул. Честно говоря, больше всего хотелось просто повиснуть у него на шее. Такое чувство, что из нас троих испугался только я.

Теперь, наверное, на любой портрет буду смотреть с мыслью: а вдруг стоит только отвернуться — и глаза сместятся в сторону?

Я тяжело вздохнул и спросил:

— А чего вы, Чжихёк, действительно боитесь?

Чжихёк прошел немного вперед, шагал по воде молча, потом вдруг обернулся, усмехнулся:

— Я ж мужик. Чего мне бояться.

Врет. Сто процентов врет. Чистейшей воды понты.

Я, например, тоже взрослый мужик, но боюсь всего подряд. Мне страшно, что кто-то из вас умрет. Страшно, что незнакомые люди могут умереть. Страшно от мысли, что кто-то создает религию, собирает последователей и устраивает теракт, чтобы вернуться в прошлое. Мне страшно идти по этому темному коридору, где под ногами может оказаться утопленник. Страшно, что на станции людей раз за разом калечат и убивают. И страшно, что у картины двигались глаза. Потому что у нормальных картин глаза не двигаются!

Я шагал по темному Хёнмудону, немея от страха, и ловил себя на том, что от каждого нового шороха дышу все быстрее. Но остальные держались так спокойно, что их спокойствие потихоньку передалось и мне. Минут через пять мое дыхание выровнялось.

Тем временем Чжэхи уже вовсю доставал Чжихёка вопросами, явно развлекаясь:

— А пауков или змей ты боишься? Эён, например, терпеть не может все, что связано со змеями. И самих змей, и вещи из змеиной кожи, и мужиков, которые держат змей, тоже ненавидит, и тех, у кого татуировки со змеями.

— Пока не укусят, страшного в них мало. Я рассказывал, как однажды несколько часов пролежал неподвижно и тут мне под рубашку залез скорпион. С затылка спустился и полез по спине.

Послышался взмах руки — видимо, Чжихёк жестом показывал, как это было.

Чжэхи лучился от восторга:

— И что, ужалил?

Будто надеялся на драматичный финал.

— Да нет. Я, конечно, мысленно орал и матерился, но снаружи — как статуя. Даже не шелохнулся. Мне впервые за долгое время захотелось помолиться. Я лежал и думал: «Я статуя. Я не двигаюсь. Я не человек, я статуя».

Он сказал это таким сухим, мертвенно-серьезным тоном, что мы с Чжэхи не сдержались и рассмеялись.

Чжэхи, явно вошедший во вкус, не унимался и продолжал подбрасывать все новые вопросы про разные фобии, а в конце спросил:

— А как тебе мысль о том, что рядом с тобой религиозный фанатик и ты об этом не знал?

— Блин, вот это реально жутко. И что прикажешь с этим делать? Ты же не с автоматом по станции носишься, чтобы тебя можно было сразу сдать, как террориста. Но все равно ситуация до ужаса двусмысленная.

— Многие хотят вернуться в прошлое. Просто пока не могут.

— А я не хочу, — вставил я.

Слишком много сил ушло у меня на то, чтобы построить эту жизнь. В десять и двадцать лет я выживал из последних сил, рвал жилы. И вот только в тридцать с лишним появилось ощущение чего-то похожего на стабильность.

Да и что я изменю, если вернусь назад? Что буду там делать? Инвестировать? Смешно. Денег-то все равно нет. Да и в финансах я не шарю. Вернись я назад, выбрал бы все то же самое или еще хуже.

— А ты, хён? — спросил Чжэхи.

— Согласен с доктором. У тебя, видать, есть точка в прошлом, в которую хочется вернуться. А у меня такой точки нет. Не то чтобы «сегодня лучше», да нет. Может, вчера и было лучше. Но я собираюсь пережить все, что мне выпадет, и умереть — желательно тихо и нескоро.

Обесточенный Хёнмудон выглядел зловеще. Те, кто шел впереди, снова остановились — похоже, на полу обнаружили раненого. Или же очередного утопленника.

Пока они суетились, Чжихёк повернулся к Чжэхи и вполголоса спросил:

— Слушай: ты другим нашим не втирал про «вернемся в прошлое»? Не зазывал их в Церковь Бесконечности?

Чжэхи задумался, глубоко вздохнул и ответил:

— Хотел, но в итоге бросил эту затею. Эён… знаешь, она мечтает как можно быстрее заработать побольше денег, уйти на пенсию и держать брошенных кошек. Религия ее не интересует. Но Эён вообще странная: одновременно ненавидит людей и любит их. Что-нибудь одно выбрала бы. — Чжэхи хмыкнул, на секунду замолк и продолжил: — К прошлому у нее, правда, привязанности полно. Так что, если какая-нибудь ровесница из секты подкатит к ней с байками про «финансовую свободу» и «новую жизнь», может и повестись. А вот наш командир, сам знаешь, к такому равнодушен. Честно говоря, я вообще не понимаю, о чем он думает.

Чжихёк кивнул — видимо, согласился.

— Не ты один. Никто не знает, что у этого гада в голове. — Вдруг он посмотрел в мою сторону, будто только сейчас вспомнил, что я тоже здесь, и смущенно добавил: — Это… не то чтобы я начальника за спиной крою, просто факты озвучиваю.

Ха-ха. Вот бы передать эти слова Син Хэряну.

Чжэхи слабо усмехнулся и продолжил:

— Чжихён — человек религиозный, вера у нее крепкая. В общем, там без вариантов. А вот нашего замкома иногда пробивает на разговоры о жизни: мол, чем бы заняться, чем жить, как жить правильно… Она не то чтобы эгоист, но и не альтруист, не слишком плохая и не слишком добрая. А для религии — такие идеальны.

ГЛАВА 227

ПРЕДЕЛ

Часть 7

— А Чон Санхён? — спросил я, заметив, что одного человека мы пропустили.

Чжэхи на секунду замялся, затем со вздохом закатил глаза и ответил:

— Самый простой кандидат для вербовки в Церковь Бесконечности — это Санхён. Мал ростом, внешностью не блещет, вечно гнет свое, по уши в комплексах, типичный аутсайдер двадцати с небольшим. У него нет твердых убеждений, легко поддается чужому мнению. Стоит к нему чуть-чуть по-доброму отнестись, он тут же решит, что его обожают. А если предложить ему что-то простое и осязаемое, сразу ведется. Чуть подпитать его чувство собственной значимости да пообещать познакомить с девушками-единоверками, и он тут же вступит, даже не спрашивая, как пишется название.

— Тогда почему вы его не завербовали? — удивился я.

На этот вопрос Чжэхи ответил с видом обиженного продавца, которому ты только что отказал в покупке:

— О, спаситель… он слишком прост. У нас, между прочим, не то чтобы проблемы с финансами или кадровый голод. Да, свежая кровь нужна, но в разумных пределах. Религиозная жизнь — это разновидность социальной. А Санхён такой, что его примешь — и пятеро адекватных уйдут. Оно нам надо? Мы ведь тоже имидж держим. Да и планка у меня высокая.

Чжихёк бросил взгляд на идущего впереди Чон Санхёна, хмыкнул и спросил:

— А что насчет меня?

— Ты? — Чжэхи вскинул бровь. — У тебя аллергия на религию. Стоит только заикнуться, сразу в штыки. Если бы я попытался тебя завербовать, ты начал бы с проверки моей банковской истории и закончил оперативной прослушкой.

Про Санхёна, похоже, никто ничего хорошего сказать не мог. Его терпели только потому,