из ванной, я застыла в коридоре рядом с кухней. На буфете сидел Шарми, но сразило меня то, что находилось рядом с ним.

Раскрытый лечебник рода Росс.

Зверек обнюхивал краешки страниц, но невозможно было представить, чтобы крохотная мышь выволокла толстый том из сумки с лисами, затащила его на столешницу и открыла. Книга весила под пару килограммов. Вес Шарми исчислялся в граммах.

Я вышла из ступора так же стремительно, как оцепенела. Сперва бросилась к задней двери, потом — к передней. Обе были плотно закрыты и заперты на замки и установленные мной засовы. Проверив двери, я обошла дом, чтобы убедиться, что внутрь никто не проник за время моей прогулки в сад.

Во всех комнатах был покой и полный порядок. Кроме меня и Шарми тут не было ни одной живой души.

— Когда я пошла в ванную, книга лежала в сумке, — спустившись вниз, сказала я мышонку. Он все еще обнюхивал фолиант, будто тоже стараясь понять, как он оказался на этом месте без моего участия.

Встав посреди гостиной, я осмотрелась. Все остальные вещи занимали свои места, и сумка с вышитыми лисами висела на спинке стула точно так же, как раньше.

Что еще бросилось в глаза: лечебник был открыт на незнакомой мне странице.

Я сотни раз просматривала книгу вдоль и поперек. Думала, что выучила ее от корки до корки. Но, глядя с нового ракурса, неожиданно поняла и то, что открытая страница толще остальных. Я подошла ближе, чтобы присмотреться получше, а Шарми поставил передние лапки на открытую страницу и принюхался, будто моя реакция побудила и его обратить внимание на ее необычность.

Стало понятно, что страница непохожа на другие из-за большего размера. Ее сложили, чтобы подогнать к остальным, однако складки на бумаге делали ее толще.

Шарми выжидающе смотрел на меня, будто говоря, что у него развернуть странную страницу не получится, а вот мне это сделать стоит. Он попятился, когда я протянула руку с этим намерением, и я постаралась действовать максимально аккуратно и плавно — по всем признакам, эта вставка была старше всего остального лечебника.

Покрытая пятнами и пожелтевшая бумага казалась хрупкой. Ровные линии сгибов страшно было разглаживать. Судя по всему, страницу впервые сложили не меньше века назад и не так уж часто с тех пор разворачивали.

Она была неотъемлемой частью книги. По центру, к которому подгибались края страницы, она была подшита к переплету — точно в середине. Чем сделана строчка, я определить не могла — то ли это был хлопок, то ли что-то прочнее вроде жил. Я лишь могла сказать, что пятна на бумаге частично оставлены временем, частично — землей и еще, возможно, жидкостью более темного оттенка — например, кровью.

Надписи были сделаны мелким убористым почерком. Но, помимо пятен, внимание привлекали зарисовки кустов ежевики, аккуратные чернильные контуры которых не стерлись, хоть и были нарисованы, скорее всего, множество лет назад.

На желтоватой бумаге чернила имели коричнево-зеленоватый оттенок, но это не мешало угадать на изображении капли крови, вытекавшие из указательного пальца.

Старинное поверье? Или ритуал, который женщины из рода Росс практиковали поколение за поколением?

Несколько раз мне приходилось прибегать к помощи серебряной лупы, которая нашлась в ящике на кухне, для изучения наиболее старых рецептов и заметок в книге. И теперь я потянулась за ней, чтобы разобрать надписи, которые открылись под согнутыми краями. Трясущимися руками водила я линзой над текстом.

В моем кошмаре Сара была взволнована, потому что готовилась пройти обряд посвящения. Очевидно, это произошло накануне того, как убили ее мать, и она уже была похожа на ту Сару, которую я знала, — кроме разве что темных кругов под глазами. Лечебника я во сне не увидела, но Сара была счастлива тем, что наконец заслужила место среди населяющих гору знахарок. Как именно Мелоди и Сара поняли, что время настало? Открывалась ли эта страница лишь тогда, когда кому-то приходил черед пойти по стопам старших предшественниц?

Во сне Сара прошептала что-то, чего я разобрать не смогла. Надпись, которую я теперь изучала под лупой, была сделана на архаичном варианте английского. Слова я прочитать могла, однако сдерживала желание произнести их вслух. Если это было некое заклинание, то вовсе не хотелось спровоцировать нечто, неподвластное мне или, того хуже, мне не предназначенное.

Одно дело — научиться печь хлеб или делать заготовки из овощей и ягод. И совсем другое — исполнить ритуал, включавший в себя шипы, кровь и наследие семьи Росс.

Сара хотела, чтобы я приехала на гору. Бабуля дала мне книгу. А теперь, словно из ниоткуда, возникла эта страница. Неужели до того я ее просто-напросто не замечала? Была ли она все это время там, сложенная по краям?

Разум пытался уловить какую-то логику в том, чего не мог объяснить, но сердцем я знала, что прошлым вечером этой страницы в книге не было. Она появилась после того, как мне приснилась Сара. Не в первый раз я обнаруживала в книге страницу, которой не видела раньше. Обряд подношения для пчел осветила молния в тот самый момент, когда он был мне так нужен. А теперь — это.

И подразумевала ли книга, что указания на странице предназначались мне, или же ту пробудила моя связь с умершей названой сестрой?

Джейкоб уже уколол мне палец шипом ежевики, но тогда это была скорее жутковатая причуда, переросшая в нечто иное. Может быть, в том событии причина происходящего? Однако на странице передо мной были четкие инструкции:

Проткнуть оба пальца так, чтобы кровью окропить землю.

Так будет дано обещание возделывать и лелеять ее.

Так рост и жизнь будут приняты и преумножены священной землей.

Это описание походило на остальные рецепты в книге, однако оно не имело отношения ни к выпеканию хлеба, ни к заготовке запасов на зиму, ни к приготовлению бальзама или отвара. Я вернула странице первоначальный вид, вновь погрузив текст и иллюстрацию в дрему. Шарми наблюдал любопытными моргающими глазками. Меня ждала Бабуля. С утра я набрала ее номер на древнем стационарном телефоне, в трубке которого гуляло эхо. Уверенности, что древняя страница предназначена для меня, не появилось. Было бы опрометчиво бежать в лес, чтобы проводить обряд, отправлявшийся женщинами рода Росс.

К тому же я чувствовала в душе какое-то бурлящее волнение. Решение пойти на такое глубокое единение с садом диколесья было судьбоносным. Такого рода единение требовало отказаться от стен, которые защищали меня и позволяли не зависеть от других.

Я закрыла лечебник. И, не имея