надо! Проскочив по ступенькам к парадному входу, я развернулся, подперев спиной стенку, и взял пистолет двумя руками. Косой привалился рядом со мной. Собаки отстали.

«Заходим?» – махнул головой Федя, указывая на вход. Я покачал головой. Сердце бьется так оглушительно, что я ничего не чувствую и не слышу, кроме его стука.

– Подожди немного, сейчас оклемаюсь, – говорю Косому, переводя дыхание.

– Давай быстрее, вон уже собаки показались. Почувствовал. Прошла волна. От парадного до лифта не добежим, не успеем. Придется отсиживаться в дверных проемах.

– Пора!

Бежим. Короткая остановка. Обнимаю Федю как родного – так не хочется поджарить нужную часть организма. Он обалдел, но терпит. Шепчу ему сквозь зубы:

– Шевельнешься, зад обожжет!

– Понял.

– Пора!

В два счета мы уже в лифте. Прыгаю наобум, не видя лестницы. Руки сбиваю, промахнувшись. Но вот уже цепко держусь за ржавую арматуру. Есть! Косой летит следом, так же промахиваясь и громко ойкая.

– Ты как там?

– Нормально, кажись, палец сломал.

Ползем, карабкаемся наверх. Внизу на удивление тихо. Может, рой уже перекочевал в другое место? Но расслабляться не стоит. Прем без передышки до крыши. Вот она, родимая! Дальше. Двери гостеприимно распахнулись, плюхнулись в кабинку. Она дернулась и пошла в низ. Вот теперь можно дышать не торопясь.

* * *

…в какой-то момент я понял, что оставаться больше в городе не имеет смысла. Нужно было начинать всё сначала, и начинать не на руинах цивилизации, а в полном смысле с нуля. Жить в согласии и мире с природой и самим собой. И я ушел в леса, ушел, чтобы основать свою общину по еще неизвестным мне принципам. Я не знал, как нужно жить человеку, но я уже точно знал – как он жить не должен…

* * *

Я уже зарядил четыре магазина для пистолета и рассовал их по карманам, а Косой всё никак не мог решить, что брать, а чего не брать. Его душила жаба. Большая, зеленая, вся в пупырышках и слизи. Я видел воочию, как она пыхтела, но третий рюкзак бросить не могла, а в два не помещалось. Я, конечно, понимал, что таким стрелкам, как мы, патронов, сколько ни возьми, мало будет, а про ребят наших и говорить не стоит. Они помповое ружье-то первый раз в руках держали и попали просто с перепугу.

– Знаешь что, Федя, не морочь мне голову, – сказал я, когда ждать надоело. – Тебе главное что? Побольше народа вооружить, чтоб каждый за себя постоять мог. А учитывая, как мы стрелять умеем, патронов не напасешься. На каждый ствол бери по две обоймы, и хватит. Твоих двадцать рыл?

– Двадцать пять, – поправил Федор.

– У Джокера сотня будет. Всю сотню он вряд ли возьмет. Тоже считать умеет. Значит, половину возьмет, чтоб наверняка тебя задавить. Вот и считай, если каждый твой хоть по одному бойцу Джокера завалит, остальные сами разбегутся.

– Согласен, поэтому брать надо всё.

– Вот ты упрямый, – закипел я, как чайник, только что пар из одного места не шел.

– Не кипятись, половину патронов возьмем, но стволы все.

– Нах! Берем четыре автомата, шесть пистолетов, два ружья. И патронов тридцать кило.

– Ага, – наконец-то согласился Федя и отсыпал полрюкзака. Бумажные коробки порвались, и теперь автоматные, ружейные и пистолетные патроны представляли собой замысловатый салат, которым мы собирались потчевать людей Джокера.

– Слушай, я все хочу тебя спросить, чего ты своих хлопцев не прихватил, всё бы унесли?

– Сомневаюсь я, – нехотя ответил Федор, – сдается мне, что крыса среди нас есть. Докладывает кто-то Джокеру.

Я присвистнул.

– На твоем месте я в таком случае вообще поостерегся бы их вооружать. Дашь ему ствол, а он тебе в спину стрельнет.

– Вот и я о том же думаю, – вздохнул Косой, – а ты заладил: жаба душит, жаба душит…

– Когда это я такое говорил?

– Не говорил, так думал. Зеленую такую, с пупырышками представлял.

На меня внезапно напал кашель. Мать моя, женщина! Он что же, мысли мои прочитал?

– Ну да.

– Чего «ну да»?

– Да ты мне такую картинку в мозги вставил, поневоле прочитаешь.

Надо бы поаккуратнее со своими фантазиями, подумал я, почесывая по дедовской привычке нос. Или я сильнее становлюсь, или в Косом мутант проснулся? Страшный, костлявый, с врожденным косоглазием и шрамом на левой ягодице. Шрам он в детстве заработал, когда решил на перилах прокатиться, любил он это дело. А там какой-то засранец гвоздь вбил. Пошутил, значит. Вот Федя полужопие себе и располосовал, хорошо хоть хозяйство на гвозде не оставил. Как он тогда ни дознавался, кто это сделал, так и не узнал.

– Бросай рюкзаки в кабинку. Навьючить всегда успеем, – сказал я, навешивая автоматы на шею, а ружье на плечо. Лифт, как мне показалось, натужно загудел и потащил нас на свет божий.

– Что-то рано нынче темнеет, видать, к дождю, – отметил Косой, поглядывая сквозь купол.

– Это не туча, это… рой кружит. Стой! К двери не приближайся, а то откроется! – заорал я, прижавшись к стенке тесной кабинки.

– И чего делать будем? – спросил Федя, с интересом рассматривая насекомых, ползающих по куполу.

– Федя, кто из нас вчера бухал? Ты или я? Ты чего тормозить стал? Сидеть и ждать будем, пока они спатки не соберутся.

– Знаешь, – ответил Косой, – я вдруг подумал: а нах всё это? Может, плюнуть на Джокера? На фиг бороться с ним за эти развалины? Бросить эту помойку и уйти в лес. Хаймович сегодня расписывал, сколько там живности, и тихо, спокойно. Ни от кого подляны ждать не надо.

– И не говори, а я на днях карту одну смотрел, там местечко одно под номером 7844 обозначено, в лесу, кстати, находится.

– Что за карта? – оживился Федя.

– Да две карты были на вертолете, на одной город, на другой лес. Я думаю, они оттуда прилетели, – кивнул я на махину на шпиле.

– Там, поди, много чего интересного найдется.

– Наверняка.

И мы замолчали. Думая каждый о своем, девичьем. Косой думал о куче оружия в лесу, громоздящейся выше деревьев. Все-таки у него комплекс какой-то. Жили же до этого с одними ножами, и ничего. Мне хватает и этого. Пистолет, правда, иметь неплохо, но таскать эту дуру, которая оттягивает шею или бьется по спине, под названием автомат, мне и даром не надо. Тело привыкло к свободе.

А я думал о насекомых. Улетать они не спешили и вообще никуда не торопились. Казалось, их стало еще больше. Вся крыша была ими облеплена. Часть летала над нами, часть ползала по крыше. Темнело, но шум над головой