так что видны несколько «украшавших» их шрамов. Ещё пара отметин форменным образом уродуют лицо орка. Один клык сломан, зато второй может похвастаться золотым кольцом — знаком военного вождя. На голове у него красуется алый берет, хорошо, ещё без пера какой-нибудь местной птицы: орки временами — что твои сороки, только дай им волю — нацепят на форму какую-нибудь дрянь и потом твердят, что это сильный тотем, и никак с ним расставаться не желают.

Если вы хорошо представили себе моего собеседника, то теперь понимаете, почему я позволял ему тянуть паузу и просто наслаждался смущённым выражением, написанным на его дикарском лице. Хотя, наверное, если уж быть честным с самим собой до конца, я ещё и не хотел слышать то, что скажет мне Гришнак, и потому не торопил его.

— Не могу, — наконец выдавил из себя Карог, будто ежа родил.

— Почему? — спросил я, глядя на него в упор. Я вынул из нагрудного кармана френча сигару, аккуратно срезал её кончик и выразительно глянул на Гришнака.

Орк вместо ответа тяжко вздохнул, будто десятипудовый камень на плечи забросил, и вынул из подаренной мной коробки сигару. Он чиркнул спичкой, дал той погореть недолго, чтобы табачный дым не портила сера, и только тогда протянул её мне. Я быстро прикурил свою сигару, а Гришнак взялся за свою. Куривший исключительно сигареты Оцелотти присоединился к нам, и вскоре помещение заполнили клубы табачного дыма.

— Я пришёл к тебе, как наёмник к наёмнику, — сказал я, видя, что Гришнак не желает говорить, — принёс твои любимые сигары… Думаешь, легко здесь, посреди проклятой святыми Афры, достать настоящие упманновские сигары с Архипелага? Он, к твоему сведению, по ту сторону океана. А ты говоришь мне «не могу» и даже не желаешь объяснить, почему не можешь. Твою мать, Гришнак, тебе не кажется, что это слишком?

В любой другой момент последняя фраза, сказанная мной, стала бы последней в нашем разговоре. Гришнак, как и любой орк, был вспыльчив и не допускал оскорблений в свой адрес. Но не на сей раз. Вместо того чтобы схватиться за оружие или попросту врезать мне, Гришнак только потупился и поглубже затянулся сигарой. Лёгкие у него, наверное, что твои кузнечные мехи, причём в гномьих кузнях, и глотка не лужёная, а бронированная, потому что никто другой не курил в затяжку крепкие сигары от братьев Упманн.

— Твоего человека забрали дисовцы, — орку снова приходилось буквально выдавливать из себя слова, — я ничего не мог поделать.

— Директорат информации и безопасности заинтересовался наёмником? — прищурил я глаза, не давая Гришнаку отвести взгляд. — С какой это стати?

— Да с такой, — дал-таки выход природной вспыльчивости орк, — что его взяли в бесовом лагере подготовки повстанцев! Он натаскивал бойцов с режимом, которому я тут служу, а это уже политика. Я мог только руками развести! Уж извини, но ради твоего человека я ссориться с нанимателями не буду!

А вот это уже действительно плохо. Я думал, что Миллер в плену у Гришнака, но если его взял ДИСА, то орк и правда мог только глядеть на это.

— Я думал, он ещё у тебя, — сказал я. — Потому и пришёл.

— Да понимаю я всё, — отмахнулся рукой с зажатой в ней сигарой Гришнак. — Но тот рейд полностью курировал ДИСА. Оперативников оттуда было почти столько же, сколько моих людей. Я бы не отдал им просто так твоего человека, но в открытую идти против нанимателя не стану. Мы — наёмники, сам понимаешь.

Понимаю, конечно, только от этого не легче. Весь бизнес наёмничества, расцветший буйным цветом после войны, держится на нескольких принципах, которые нельзя нарушать. И первый из них — никогда не обращать оружие против нанимателя, если только тот тебя не предал. Регулярные части любой армии могут предать, наёмники — никогда. Нам и без того почти нет доверия, и если кто-то нарушит главный принцип нашего дела, это отразится на всех. По крайней мере, нарушит так, чтобы остались свидетели, а избавиться от всех оперативников и солдат ДИСА Гришнак, видимо, просто не мог. Да и не стоил для него таких усилий мой человек.

Оцелотти погасил свою сигарету в пепельнице, сделанной из снарядного донышка, и мы вместе поднялись на ноги.

— Бывай, Гришнак, — кивнул я орку, — надеюсь, не пересечёмся.

Обычное прощание наёмников, служащих по разные стороны баррикад, как мы с Гришнаком. Его «Красные топоры» — у орков туговато с фантазией — воевали за режим доктора Гриссо, в то время как меня наняли поддерживать хунту генерала Огано.

— Погоди, — вскинул руку с сигарой Гришнак, — я знаю, куда увезли твоего человека.

Я остановился на пороге, пропустив вперёд Оцелотти, и обернулся к орку, ожидая продолжения.

— Лагерь тринадцать-девяносто один. Знаешь это место?

Я только кивнул в ответ. Мы вышли из рубки, где обитал командир «Красных топоров», и направились к нашему броневику. Другой вид транспорта в Афре был слишком опасен для пассажиров. Слишком уж много по её пустошам носится полудиких племён, не признающих ничьих законов и границ, и местных чудовищ, с которыми при Гриссо особо некому бороться.

Лагерь наёмников располагался в остатках дирижабля, сбитого во время войны. Дирижабль был жёстким и одним из самых больших, куски каркаса его торчали из каменистой почвы словно рёбра какого-то диковинного, давно сдохшего зверя. В разбитой гондоле, обитали офицеры Гришнака, а сам командир «Кровавых топоров» выбрал себе под штаб боевую рубку — помещение хорошо укреплённое, где можно держать оборону от превосходящих сил противника несколько дней. Хватило бы припасов и патронов.

— Тринадцать-девяносто один, значит, — произнёс Оцелотти, когда мы сели в броневик и тот покатил в сторону нашего лагеря. — Чтобы достать оттуда Миллера, понадобятся все наши силы.

— Если полезем в лоб, ничего не добьёмся, — покачал головой я, медленно покуривая сигару. Конечно, в тесном десантном отсеке броневика курить было не лучшей затеей, однако так мне лучше думалось. — Одного пулемёта хватит, чтобы перестрелять всех заключённых лагеря, пока мы будем штурмовать его.

— Тогда что будешь делать?

Оцелотти отлично понимал, что бросать в лагере смерти Миллера я точно не стану. Своих врагу не оставлять, это, конечно, не закон наёмников, зато непреложное правило «Солдат без границ». Именно поэтому ко мне так охотно записываются бывшие солдаты и офицеры, прошедшие войну и не нашедшие себя в новом мире. На наш вербовочный пункт в Рейсе приходит народу едва ли не больше, чем к ребятам из Безымянного легиона, что раздражает последних до крайности.

— Надо смотреть на карту, — пожал я плечами. — Здесь в броневике уже точно