«Да что ж я делать-то буду? Куда день умаю в этой дворцовой квартире? Дышать в потолки, скользить из угла в угол, скрываться за стенами с глаз людских? Разве кому польза от этого?»

Плохо опять Варваре Алексеевне, очень плохо. Горько и зыбко на душе. Не хочется подыматься. Не хочется видеть свою квартиру, так напугавшую ночью.

Но пора. Три четверти седьмого отсчитали куранты. Громадные, как шкаф, и — тьфу их — голосистые, будто колокол. А не встать нельзя. Голодными ее лапушки, кровиночки умчатся по умным своим делам.

При свете дня ночные страхи расплылись.

Посвистывает чайник на плите, бурчит каша в кастрюльке, желтой пленочкой схватывается молоко. А Варвара Алексеевна и тут, и не тут, руки сложены на коленях, вроде как опустились сами, и все же не сами.

«Что же это я в одночасье и как вниз головой с крыши? — сетует она. — Что ж я квартиру-то охаяла, гробницей ее посчитала? Дом свой, где человеком стала, дите вырастила, где любовь познала, слезы проливала, очаг мой в хлам зачислила?»

Парил чайник, загустела-успокоилась каша, притомилось молоко. Варвара Алексеевна не шелохнется.

«Конечно, все очень просто, — соглашается она. — Я надоела. Меня не любят. Надо мной смеются. Меня выживают. Но кто? Маленькие неразумные существа, жестокие, как мураши. Да имеют ли они право диктовать условия? Кто меня посылает на пенсию? Сама я и посылаю. И только потому, что мальчишка позволил себе посмеяться над моей старостью. Да, я старый человек, совсем с иной закалкой, может, таких скоро и не останется вовсе, но с какой стати я должна вот так легко и уступить? Уйти с дороги этого нового поколения, потому что оно знает с пеленок больше, чем я после замужества? Поколения, которое привыкло к легкой жизни, к легким победам, которое пестуют и лелеют, и потому самое жестокое, самое равнодушное поколение».

И вот теперь она хочет отступить, зная, что это будет еще одним шагом к тому, чтобы эти маленькие бездельники, бездушные Титовы почувствовали свою безнаказанную силу.

Прогорклый вкус завтрака вроде никто не заметил. «Спасибо, Пчелка». «Спасибо, Пчелка». Чмок в щеку — в одну, в другую. И упорхнули, ни словом не обмолвившись о вчерашнем разговоре.

Не ведала Варвара Алексеевна, что такое месть. Хоть и не легкая ей выдалась жизнь, но люди на пути встречались добрые, отзывчивые, ничего подобного у них не перенимешь, или она сама была такой, что ни на кого не серчала, тяжелого сердца не держала, не было у нее забот кому-либо вред принести, настроение попортить, хоть на секунду, а осадить. И потому очень себе удивилась, когда у школы поняла, что сегодня с недобрым сердцем переступает порог. Догадалась и ужаснулась. Но ничего поделать с собой уже не могла.

Все утро, как осталась одна, вот до самых дверей школы, лишь и думала о том, как проведет сегодня урок, как будет смотреть в глаза классу, как прочтет в них то, что хочет.

Варвара Алексеевна чуть слышно поздоровалась, открыла журнал, помедлила и, дождавшись, когда утихнет легкий послепеременный шум, с расстановкой сказала:

— Сегодня… у нас опрос… по пройденной теме… происхождение человека…

Класс ахнул. Все поколения восьмиклашек знали: Варвара никогда не спрашивает этого параграфа! Знали точно-преточно! И никто никогда, даже отличники из отличников, не заглядывали в учебник. И сейчас широко открытыми, удивленными и растерянными глазами глядели на добрую, смешную Варвару.

— К доске пойдет… Титов. — Варвара Алексеевна выполнила задуманное и покраснела.

Титов помешкал. Потеребил зачем-то учебник. Оттолкнул его, вышел к столу. Он равнодушно поглядел на класс. Пропустил мимо ушей сочувственный шепот. Все равно никто не смог бы ему помочь — тему все не знали прочно и одинаково. Валять же дурака у доски Титов не любил. Лучше признаться — не выучил. Пусть ставит пару. Честные два балла тоже чего-то стоят. Титов повернулся к Варваре Алексеевне и промолчал. Почему-то сейчас Варвара ему показалась маленькой-маленькой. Он возвышался у нее за спиной, будто только что вырос, а она сидит где-то там внизу за крохотным учительским столом, беззащитная, беспомощная, похожая на старушку, которая боится перейти улицу и стесняется попросить о помощи. А он, крепкий и сильный, нахально проходит мимо и издали смотрит, как мнется старушка на перекрестке, пока не берет ее под руку такой же старый человек, и так вдвоем они шаркают через мостовую, а мимо несутся молодые, громкие, скорые, и никому не приходит в голову, что когда-нибудь они так же с опаской станут у края тротуара и в одиночку будут смотреть, как стремительно минует их жизнь, и покажутся такими же смешными, причудливыми, старыми…

Все это Титов представил в одну секунду и понял, что нельзя ему сейчас получать два балла. Ведь кого Варвара ни спроси, никто ни фига не знает. И получится смех, и Варваре придется ставить двойки, которые она ненавидит не меньше их. А с Варварой что-то случилось, какой-то заскок одолел ее. Титов ничуть не догадывался, что в нем причина, он просто почти физически вдруг ощутил слабость взрослого, старого человека, который сейчас нуждается в помощи. И никто, кроме него, не сможет оказать ее. Но как поступить? Что говорить? Он не знал.

Молчание затягивалось. И вдруг он решился. Будь что будет…

— Варвара Алексеевна, — сказал Титов не очень громко, — Варвара Алексеевна, чего я никак не пойму…

«Вот оно! Поделом. Так мне и надо!» — теперь молча охнула Варвара Алексеевна.

Вызвав Титова, она закрыла лицо ладонями и так сидела в темноте, слушая тревожный шелест класса. Она сделала все, как решила, и, еще не затих ее голос, поняла — это предательство. Она прекрасно знала, что никогда и никто не учил эту тему, да она и не задавала ее на дом, хотя должна была задавать, десятилетиями опрос она заменяла уроком на повторение ранее пройденного, нарушая учебный процесс, с совестью своей учительской договаривалась легко: мол, и без ее предмета хватает у ребятни предэкзаменационных забот.

Варвара Алексеевна глядела в темноту своих рук и не могла их оторвать от лица. Лучше не встречаться сейчас с глазами ребят, неважно, что в них сейчас, жестокость или испуг, смех или растерянность, ее глаза не могут смотреть на класс, потому что в них только беспомощность, и стыд, и мелочность взрослого.

«Так мне и надо, — про себя повторила Варвара Алексеевна. — Скоро же они расплатились. Не прощают предательства. Это хорошо».

— Варвара Алексеевна, — снова она услышала не очень бодрый голос Титова, — чего я