строю… а во-вторых, согласиться получать с обоими моими детьми те 15 крейцеров в день, которые полагаются на каждого солдата, а также и пищевой паек, чтобы было чем кормиться; говорю это в буквальном смысле слова» – так писал Конде епископу де ля Фору, негласному представителю графа Прованского при венском дворе. В конце 1794 года Англия взяла на себя уплату субсидий для содержания армии герцога Конде. С этих пор деньги стали поступать исправно, и, таким образом, хотя бы до некоторой степени, отпали заботы о завтрашнем дне.

Таково было положение всех трех вождей эмиграции и их сторонников к осени 1796 года, т. е. к концу царствования императрицы Екатерины II. От братьев казненного короля иностранные державы окончательно отвернулись, и оба принца, без средств, без возможности принимать действительное участие в событиях, утратили всякое политическое значение; с ними больше не считались, ими просто перестали интересоваться. Конде со своим отрядом, принужденный перейти на содержание Англии, еще не складывал оружия: им пока еще пользовались, как орудием в борьбе с Французской республикой, но в тех условиях, в которые он был поставлен, о каких-либо самостоятельных выступлениях с его стороны, конечно, не могло быть и речи. В то же время республиканское правительство одерживало несомненные успехи как внутри страны, где ему удалось справиться с восстаниями роялистов, так и в борьбе с коалицией, от которой уже откололась часть держав; все это укрепляло его положение, делая его более прочным и устойчивым. Политическая роль эмиграции, рассеянной по лицу всей Европы, казалось конченой.

Глава XI

Каково было общее количество эмигрантов, покинувших Францию за время революции? Точных статистических сведений по этому вопросу не существует. В феврале 1797 года (3 вентоза V года) Директория объявила, что в имеющихся у нее списках значится 220 000 эмигрантов, но по некоторым департаментам списков не хватало, а с другой стороны, во многих случаях одно и то же лицо было включено в несколько списков. Руководствуясь этими весьма неполными данными, можно определить общее количество эмигрантов примерно в 200 000 человек. Имея в виду, что население Франции в то время не достигало 25 миллионов, нельзя не признать эту цифру относительно весьма значительной.

Первоначально эмиграция была довольно однородной по составу: эмигрируют преимущественно дворяне и высшее духовенство, но, по мере развития террора, стремление бежать из страны, где жить становится с каждым днем тяжелее, охватывает и другие слои населения. За границу начинают выселяться и представители магистратуры, и горожане, и низшее духовенство, и даже простые ремесленники. В Англию прибывают около 12 000 священников, не желающих подчиниться новым церковным законам; для них устраивается подписка, которая и дает им возможность существовать.

Поток эмиграции разливается по всей Европе. В 1793–1794 годах почти во всех европейских столицах имеется колония французских эмигрантов. Кое-кого судьба забрасывает и в другие части света. Эмигранты поселяются в Канаде и в Соединенных Штатах. Талейран, проживавший в это время в качестве эмигранта в Америке, где он, между прочим, весьма успешно занимался спекуляцией на земельных участках и разными комиссионными делами, нашел в Филадельфии целую группу представителей французского высшего общества. Эмигрантов можно было встретить в Персии, в Индии и даже в Сиаме.

По сравнению с соседними с Францией государствами, в Россию, ввиду ее отдаленности, проникало сравнительно меньше эмигрантов. Многих пугала эта «варварская» страна, в то время еще так мало известная Западной Европе. Впрочем, общее число французских эмигрантов в России совершенно не поддается учету; по этому вопросу не имеется даже сколько-нибудь приблизительных данных. Между тем именно в России эмигранты, пожалуй, могли себя считать, как правильно заметил Эстерхази, в наибольшей безопасности, ибо здесь отсутствовали те причины, которые в некоторых других государствах заставляли правительство и население относиться с некоторым опасением к пребыванию французских выходцев. Страны, пограничные с Францией, в особенности мелкие немецкие княжества, находились под страхом, что покровительство, оказываемое эмигрантам, навлечет гнев их грозного соседа; поэтому они поневоле, уступая давлению французских властей, должны были принимать разного рода меры против эмигрантов, вплоть до изгнания их из своих пределов. С другой стороны, внезапный наплыв значительного количества иноземцев в эти небольшие государства неизбежно приводил к вздорожанию предметов первой необходимости и служил поводом различных замешательств в повседневной жизни. В России, конечно, не было оснований опасаться чего-либо подобного; могущественная Российская империя, удаленная к тому же на тысячи верст от пределов Франции, могла относиться совершенно равнодушно к угрозам революционного правительства. Что же касается экономической стороны вопроса, то, разумеется, присутствие даже нескольких тысяч приезжих иностранцев в такой стране, как Россия, не могло оказать сколько-нибудь ощутительного влияния на стоимость жизни и оставалось с этой точки зрения совершенно незаметным.

Эмигранты, появлявшиеся в России, могут быть разделены на две совершенно различные категории. С одной стороны, эта были лица, либо известные императрице, частью даже прямо ею приглашенные переселиться в Россию, либо имевшие какие-либо связи или знакомства среди нашей придворной и служилой знати. Сами они принадлежали по большей части к высшим слоям французской аристократии. Для таких в России все двери были открыты, они получали доступ на государственную службу и нередко достигали высоких должностей, пользуясь почестями и богатством. Другую категорию эмигрантов составляли те, которые являлись в Россию без всяких знакомств, без всякого покровительства. Среди них также было немало представителей старинных французских семейств, но в России их никто не знал. Часто это были лица, тщетно старавшиеся устроиться в других странах и, наконец, не видя другого исхода, решившиеся искать счастья в России; особенно много их являлось, конечно, из Германии. В записках Вигеля мы находим следующий отзыв, кстати показывающий, как средний российский обыватель, которому в общем никакого дела не было до французской революции, смотрел в то время на этих незваных пришельцев. «Немцы мастера избавляться от докучливых и вредных гостей, – пишет Вигель, – как некогда жидов в царствование Казимира Великого уступили они Польше, так французам указали на Россию, страну северную, где дикая природа людей ожидает искусных рук возделывателей. Почуя русский хлеб, голодные искусники, как с цепи сорвались, большими стаями ринулись на бедную Русь и начали ее просвещать по-своему». Таким лицам приходилось, конечно, на первых порах очень тяжело в совершенно чуждой и незнакомой им стране; перед ними открывалась, главным образом, одна дорога – идти домашним учителем в какую-нибудь русскую семью. Более счастливые устраивались в столицах в семьях наших вельмож, менее благоприятствуемые судьбой отправлялись дальше, в провинцию и иногда находили пристанище в семье совершенно захудалого помещика. «Звание учителя в наших варварских понятиях казалось