живучесть, которую вел экипаж под руководством Юрия Долгорукого. Я бы сказал, он чудом удифферентовал лодку, когда мы всплыли следующей ночью (и обнаружили большое масляное пятно на зыби: была, как видно, повреждена топливная цистерна, и, вероятно, по этому пятну подводный финн решил, что наша лодка потоплена). Так или иначе, никто не выслеживал нас наверху.

Радисты связались с Кронштадтом, и Кожухов отправил радиограмму, доложил о серьезных повреждениях. Спустя полтора часа приняли приказ: возвращаться в базу.

Почти до утра, сменяясь, работали трюмные и мотористы в кормовой цистерне: чинили привод кормовых горизонтальных рулей. Знали, конечно, были предупреждены: при появлении противника лодка срочно погрузится, и они погибнут.

Нам повезло: противник не помешал довести работу до конца.

Утром 20 октября – ранним притуманенным утром – наша искалеченная «щука», исклеванная осколками, с пробоиной в корме, с почти до нуля опустевшей топливной цистерной, тихо, под электромоторами, вошла в Купеческую гавань Кронштадта и ошвартовалась у пирса. Грянул бригадный оркестр. Мы, измученные, но живые, стояли в строю на верхней палубе. Каждого из нас поздравил, каждому руку пожал комбриг. А командир береговой базы преподнес традиционный приз – трех поросят.

Все было как положено.

Я как добрался до своей койки на береговой базе, так и заснул в ту же минуту. Потом отмылся в бане, пообедал – и опять мертвым сном.

Мы отсыпались, и страшное напряжение похода понемногу отпускало нас.

Кожухов, конечно, доложил командованию подробности похода. Особое внимание привлек к тому, что в Аландском море, близ маяка Утэ, финские подводные лодки применяют тактику засад. И когда наступило время ночной связи с субмаринами, действующими в том районе, им было отправлено радиопредупреждение о возможности ночных атак подлодок противника.

Но это предупреждение опоздало.

Глава пятнадцатая

Аландское море

«Эска» капитана третьего ранга Сергеева вышла из Кронштадта в ночь на 15 октября. Накануне выхода Сергеев сказал радисту старшему краснофлотцу Малякшину:

– Сенечка, пиши письмо сестре. Есть оказия в Питер.

Уезжал в Ленинград, в командировку, его приятель, один из штабных. Сергеев отправлял с ним Римме, жене, посылку – золотистую банку американской тушенки и жевательную резинку. Это, знаете, была настоящая драгоценность. По ленд-лизу шли из Соединенных Штатов не только автомобили и самолеты, но и продовольствие, в частности так называемые десантные пайки. В коробку с пайком входили: банка тушенки, банка консервированной колбасы, упаковка с галетами, сигареты и пакетик жевательной резинки. Эту резинку до войны высмеивали в наших газетах: тоже, придумали толстопузые буржуи, жуют резину и радуются. А оказалась она, жвачка, очень даже приятной, кисленько-сладкой. Флотские интенданты быстро разобрались, что к чему: банки с тушенкой и колбасой не часто, но все же попадали к нам на стол, а вот жевательная резинка шла только им, интендантам, и, конечно, начальству. Простым смертным жвачка не полагалась (разве что по знакомству – в виде исключения).

Сенечка написал крупными буквами:

Инка, привет! Получил твое письмо. Я так и думал, что тебе в школе не трудно. Я-то, помню, с большим трудом одолел первый класс. А ты ведь умная, читать и писать умеешь с первого дня рождения. Хотя и довольно глупая. Зачем ты повторяешь ерунду, которую тебе сказала твоя новая подруга Настя, что под водой долго плавать нельзя? Долго нельзя только некоторым глупым девочкам. Но я тебя к ним не причисляю. Мы, подводники, плаваем под водой столько, сколько захотим. Так и скажи Насте. А то, что мама Римма велит тебе хорошенько завязывать шарф вокруг горла, очень правильно. У тебя всегда бывали простуды и ангины. Так что не спорь с мамой Риммой и не фасонь с открытой шеей. Хотя, конечно, шея у тебя красивая. Всем бы такую шею иметь.

Ну будь здорова, Инка! Целую тебя. Твой старший и главный брат Семен.

Незадолго до отплытия Сергеев получил звание капитана третьего ранга. Повышение вышло и помощнику Зарубову, и инженер-механику Лаптеву – они стали капитан-лейтенантами. Весь экипаж был награжден орденами и медалями, и сама лодка стала краснознаменной. Что же до военкома Гаранина, то и он был представлен к повышению звания, но как раз на днях вышел указ об упразднении института военных комиссаров. Вводилось полное единоначалие (строевые командиры созрели наконец-то, чтобы управлять войсками и кораблями без политической опеки), а военкомы становились заместителями – замполитами. И звания им заменили на строевые, общевойсковые. Так что вместо следующего чина – батальонный комиссар – Гаранин получил звание капитан-лейтенанта. Но после похода, как сказали в политотделе, присвоят ему кап-три, то есть звание капитана третьего ранга.

В связи с этими переменами настроение у Гаранина было сложное. Однако он заявил, что, будучи «солдатом партии», одобряет и принимает к исполнению любое ее решение. По-прежнему рьяно он выполнял свои обязанности. Если замечал у кого-нибудь неправильность взгляда, то немедленно объяснял, как нужно правильно понимать.

Как-то зашел за ужином в кают-компании разговор о том, какая будет жизнь при грядущем коммунизме. Лаптев сказал:

– Вот я люблю сгущенку, например. Так она бесплатно будет выдаваться? По потребностям?

– Нет, – сказал Травников. – Бесплатно будет выдаваться хлеб. Ну, может, и мясо. А сгущенка – деликатес, за нее платить надо.

– Это вы шутите, Валентин Ефимыч? – устремил на него Гаранин взыскательный взгляд. – Неуместно! Вы что, не проходили в училище основ марксизма-ленинизма? При полном коммунизме деньги отомрут. Бесплатно будет все.

– Деньги отомрут? – Лаптев, спорщик известный, хмыкнул с сомнением.

– Да, отомрут, потому что будут не нужны. Всего, что надо людям, будет вдоволь.

И тут помощник Зарубов, обычно помалкивающий за едой, сказал:

– В моем детстве в Ялте проводили эксперимент – продажу спичек без продавца. Люди клали в кассу гривенник и брали коробок. Но многие воспользовались, что продавца нет: хватали спички бесплатно.

– Что вы хотите сказать, Алексей Никитич? – повел Гаранин строгий взгляд на помощника. – Что и при коммунизме будут хватать?

– Ну, не знаю, – пожал плечами тот. – Люди – они все разные.

– При коммунизме будет у людей высокая сознательность. Никто не станет хватать сверх потребности, понятно?

Как не понять? Ужин закончили в молчании, только вилки звякали о тарелки. И угадывалась в этом молчании мысль о том, что неплохо было бы и дожить до полного коммунизма.

Не все так думали, конечно. Люди, это точно подметил помощник, все разные. Лейтенант Травников, к примеру, и вовсе о другом думал.

Позавчерашним вечером, будучи в увольнении, главстаршина Бормотов подрался на Советской улице, на бульваре напротив Дома флота, с каким-то гражданским. Они успели надавать друг другу по морде, пока не подоспел патруль. Гражданского, проверив у него документы, патруль отпустил, а вот Бормотова отвели в комендатуру. По дороге он, зажимая носовым платком кровоточащую губу, резко высказывался, обидел