есть свой неотвратимый конец. Останови любого, нетерпеливо рвущегося вперед, и спроси его: «Куда ты спешишь? Ведь недалеко то время, когда от всех, кто суетится здесь, не останется даже воспоминания. Я вижу только бегущие куда-то скелеты. В каждой юной улыбке мне чудится оскал черепа». Но тот покачает головой и ответит с состраданием во взоре: «Что это на тебя нашло? Откуда такие нелепые мысли?» Повернется и ринется на приступ, который ни к чему не приводит.

Оставь его, пусть бежит. Прислонись к поручню витрины. Вглядись. Ты увидишь, как страшна мысль о том, что через полсотни лет из всех, кто сюда приходит, спешит и уходит, кто смеется, любит и радуется, не останется ни одного. Ни одного! Даже имен не сохранится. Вообрази себе эту улицу, с которой исчезнут, пропадут все, кто заполняет ее сейчас. Улицу, по которой помчатся скелеты.

Оставь его, пусть бежит! Вечером предстоит изнурительное возвращение. Потух блеск глаз. Тяжела походка. Все молчат и тащатся, волоча ноги, мрачно глядя в землю. Возвращаются в свои серые кельи. И задвигают засовы. Зачем они запираются?

Только тот, кто упорно хочет продлить обман, идет купить себе дешевую ложь на один грош.

Смерть Теофила Стериу была нежданной и простой. Когда служанка Ханци, как всегда в определенный час, вошла в кабинет, чтобы возвестить о дневном меню, она увидела, что писатель застыл в своем кресле, словно чиновник, заснувший в отсутствие начальника. Не было и следов борьбы со смертью. Недописанная страница и аккуратно положенная рядом ручка.

Теофил Стериу, утративший интерес ко всякого рода житейским зрелищам и засыпавший где попало, и в поезде, и в театре, и на заседании Академии, с такой же простотою отошел к вечному сну. Всякий, кто увидел бы его неподвижным в кресле со склоненной на грудь головой, подумал бы, что сейчас он проснется, привычным движением оботрет пот с шеи, возьмет перо и допишет начатую строчку.

Но охладевшая мысль остановилась; огромное тело не источало более той испарины, которая служила благодарной темой для карикатур в юмористических журналах.

Это была простая, тихая смерть без всякой таинственности.

По распоряжению врача с улицы пришли двое здоровенных грузчиков в зеленых холщовых фартуках, чтобы перенести Теофила Стериу в другую комнату, где его обрядят для гроба.

Тело положили на кровать.

— Небось килограммов сто двадцать потянет, — сказал один из них, отирая лоб рукавом и выпрямляясь.

— Да не меньше, — подтвердил другой. — Страх какая туша!

— Говорят, он писал всякие истории в книгах…

— Может, и так, на этом свете много есть таких ремесел — на тебя не капает, и мухи не кусают. Посиживай себе в кресле, отращивай брюхо. Посмотри-ка на него… Прямо бык… А по нему что-то никто не причитает… Как в пустом доме умер…

— Скупой, наверное, был… Скряга… Всю родню, видать, разогнал, чтобы никто его хлеба не ел… А чего мы еще ждем, Василе?

— Может, нам тут перепадет какая одежа… Из его сюртука может целый полушубок выйти, да еще останется.

— Я бы и за пару штанов спасибо сказал.

— Чтобы тебя в этих штанах и жена дома не отыскала? — засмеялся Василе. — Пойдем, потолкуем с кухаркой. Сдается мне, она тут всем верховодит.

— А глаза ему не закроем?

— Только этого мне еще не хватало! Покойникам глаза закрывать! Пусть его слуги и закрывают! С меня довольно.

И они пошли по анфиладе безлюдных комнат искать кухарку.

Теофил Стериу остался лежать лицом вверх на той самой кровати, у изголовья которой его каждое утро ждали на подносе чашка с молоком и сдобные булочки; его застывшие, затуманенные, безразличные глаза уставились на распахнутую настежь дверь; в нее уж больше никогда не войдет ни один человек, который заинтересовал бы его — хотя бы тот долговязый измученный юнец, тоже укравший кусок хлеба.

На столике громоздились нераспакованные пакеты. Лежала тут и нераспечатанная телеграмма двухдневной давности. Что могла бы сказать ему эта телеграмма? Он уже давно ни от кого ничего не ожидал. Он уже давно умер для жизни.

В какой-то из комнат послышалось звяканье ключей, выдвигались ящики шкафа.

Потом грузчики, громко топая и разговаривая, прошли в вестибюль, вслед за кухаркой. Настойчиво, непрерывно звонил телефон.

Похороны Теофила Стериу в столице превратились в событие, достойное памяти усопшей знаменитости. Прибыли делегации из отдаленных городов, произносились речи, и каждый, говоривший о великом писателе, не забывал прежде всего упомянуть и о себе.

Траурная процессия двинулась в путь после полудня, под лучами нежаркого весеннего солнца, по улицам, кишащим беззаботными прохожими, которые впервые после длинной надоевшей зимы вышли погулять в легкой, новой одежде. Кортеж выглядел весьма внушительно. Вереница машин и экипажей растянулась очень далеко, останавливая трамваи. Были и фонари, задрапированные черным. И оркестр, и военный эскорт.

Все удивлялись, что собралось так много народа. Завидев фотографа или оператора кинохроники, установившего где-нибудь на балконе черный ствол своего аппарата, люди не знали — улыбаться ли им или скорбно поникнуть головой. Но на всякий случай они поворачивались лицом, чтобы попасть в объектив и полюбоваться на себя на следующий день в газете или в субботу на киноэкране.

Публики сошлось так много потому, что такие похороны дали счастливую возможность повидаться и обменяться мнениями после стремительно развернувшихся за последнее время событий.

Правительство сменилось. Предстояли выборы. Новая оппозиция и старая оппозиция не находили, однако, общей платформы, чтобы прийти к соглашению о совместной борьбе. Одни старались сколотить блок, другие силились воспрепятствовать этому.

Теперь политиканы медленно шли за катафалком, беседуя, договариваясь, подготовляя встречи, прощупывая затруднения, делая вид, что забыли о тех резкостях, которыми угощали друг друга всего несколько недель тому назад.

Джикэ Елефтереску обменивался рукопожатиями налево и направо, со всеми, кто