— Конечно, — легко ответил я, — кто бы сомневался! Но, видишь ли, сам Артур приказал мне разыскать Хариту и проводить домой.

— Тогда иди. Меня это не касается.

Я смотрел, как он уходит, и не мог отделаться от мысли, что он уже не тот человек, которого я знал. Когда вернусь, надо будет обязательно поговорить с Мерлином, в том числе и о Лленллеуге. Как бы то ни было, Тор я покинул с чувством облегчения — больше не надо было притворяться, делая вид, что и я радуюсь бессмысленному на мой взгляд предприятию.

Взяв запасную лошадь, я уехал. Задержался в аббатстве, чтобы узнать, где искать Паулюса. Некоторые из братьев только что вернулись из долгого пребывания на юге, недалеко от Каэр Лундейна; они сказали, что лагерь Паулюса у старой римской дороги. Харита тоже была там, и с ней много монахов из соседних монастырей. Они, как могли, боролись с Желтой Смертью.

— Лондиниум ужасно опустошен, — сказал мне один из братьев. — Там гораздо хуже, чем где-либо еще. Паулина найти легко, вам даже не придется входить в город.

— Не будете возражать, — спросил Элфодд, — если я попрошу вас захватить с собой кое-какие припасы? Они там нуждаются, и это меньшее из того, чем мы можем помочь.

Конечно, я согласился. От урожая уже сейчас остались крохи, лучше о нем не вспоминать. Вся надежда на зимние дожди, и на весну, что придет за ними.

Я смотрел, как добрые братья грузят на лошадь тюки с одеждой, травами для снадобий, вяленое мясо и мед. Пусть тем, кто оказался далеко от дома, будет чем отметить Рождество. Когда погрузка закончилась, я попрощался и направился в Лондиниум. В последний раз я ехал по этой дороге на коронацию и свадьбу Артура. С тех пор, казалось, прошла целая жизнь. Возможно, как говорит Мирддин: время — это не бесконечная череда мгновений, а расстояние между событиями. Помню, эта мысль меня поразила. Теперь, оглядываясь назад, я начинал понимать, что имел в виду наш Бард.

Самый быстрый путь к Лондиниуму лежит через лес по старой тропе, проложенной в незапамятные времена. Лес стал еще старше, в нем много деревьев-патриархов: вязы, на которых мох разросся так густо, что от старости стволы кажутся серо-зелеными, и неохватные дубы. На опушке, там где солнце кое-как пробивается через кроны, не так мрачно, но вот под самими сводами леса жутковато. Обычно люди стремятся миновать его как можно быстрее. Только не всем удается…

Я ехал, не торопясь, и вспоминал одну из молитв Мудрого Эмриса. Как это там…

Михаил Архистратиг, укрой меня своим плащом,

Плащом Христовым, непроницаемым.

Господи, упаси меня от бед

Плащом Твоей благодати и силы огради меня!

Охрани и спереди, и сзади,

От головы до пят огради!

Плащ Короля Небес да будет между мной

И всеми напастями,

Между всем, что возжелает мне зла.

Да обратится зло на возжелавшего!

С этой молитвой я миновал самую темную часть лесной чащи. Вскоре впереди забрезжил свет, и я понял, что приближаюсь к выходу. Я невольно пришпорил коня и вылетел из леса. Остановился, оглянулся на окутанные голубым туманом очертания Тора вдали, а потом ехал до наступления темноты. Разбил лагерь и провел первую из нескольких предстоящих мне ночей под звездами.

Путешествие завершилось без происшествий, и четыре дня спустя сквозь мутноватую дымку — словно чума облаком висела над городом, — я увидел за высокими стенами Лондиниум. Стены воздвигли задолго до того, как Константин стал императором, в нескольких местах они уже обвалились. Вот там, среди руин и располагался лагерь брата Паулюса.

Я не стал искать гостеприимства в этом пораженном чумой городе, особенно если учесть, что городские ворота все равно закрывали на ночь, а разбил лагерь у дороги, дождался следующего утра и продолжил путь.

На рассвете ворота открылись, люди понесли чумных больных: кто-то был еще жив, а кто-то уже нет. До меня долетел страшный запах этого места — отвратительный смрад болезни, гниения и смерти, от которого у меня к горлу подступила тошнота. Тяжело сглотнув, я перекрестился и поехал дальше.

Дым поднимался над огромной кучей мусора и висел над лагерем, словно грязная тряпка. Вокруг сотнями лежали какие-то тюки. Приблизившись, я понял, что это тела людей. Я привязал лошадей неподалеку и дальше шел пешком, осторожно пробираясь среди жертв Желтой Смерти.

Их было так много! Куда бы я ни посмотрел, везде лежали тела. Число их потрясло меня больше, чем запах. А через ворота несли все новые тела мужчин, женщин и детей. Многих просто бросали у обочины, как мусор. Те, кто отказался от борьбы, лежали молча; но те, в ком жизнь еще теплилась, кричали и стонали, дергались и корчились.

От этих звуков сам воздух, казалось, визжал и плакал. Кругом я видел искаженные лица в страшных язвах, люди истекали кровью, лежа в собственных нечистотах. Раньше мне не приходилось видеть вплотную результаты работы Желтой Смерти, теперь я признавал, что имя, данное болезни, вполне заслуженно: все, кого я видел вокруг, были одинакового желтого цвета, кожа опухла, мерзкая слизь вытекала из глаз и носов, они потели и тяжело дышали, словно изнутри их пожирало пламя. Многие тянули ко мне руки, взывая о помощи, об освобождении, но я ничего не мог для них сделать.

Я знал, что чума на юге свирепствует сильнее всего, но я понятия не имел, что все настолько плохо. Если чума не закончится в ближайшее время, в Лондиниуме некому будет хоронить мертвых, не говоря уже о том, чтобы заботиться о них. На множестве костров жгли одежду больных. Дым от них усиливал ощущения страданий настолько, что я, казалось, мог видеть саму Смерть, распростершую над лагерем черные крыла.

А еще я видел множество монахов, потому что церковь взяла на себя бремя заботы о больных и умирающих. Рослые клирики носили воду, укрывали дрожащих в лихорадке, молились со страждущими и утешали умирающих. Они доблестно сражались, но их борьба была напрасной. Монахи не могли повлиять на ход битвы. Бой, насколько я мог видеть, был проигран, но они продолжали сражаться.

Добрые братья использовали обломки стены, чтобы возвести из них сотни маленьких ограждений, построить жалкое подобие лачуг, в которых могли лежать