десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.

— Я делаю жареные бутерброды с сыром, — говорит она, заметив меня. — Хочешь, милый?

— Да, пожалуйста. — Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.

Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.

— Прости, что был груб, — выпаливаю я под наплывом вины.

Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.

— О чем ты говоришь?

— Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. — Я проглатываю комок, застрявший в горле. — Мне стыдно. И я прошу прощения.

Она мягко улыбается.

— Всё нормально. Я понимаю.

— Правда понимаешь?

Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.

— Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.

— Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...

— Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь — в рамках свода правил, конечно, — добавляет она с ухмылкой, — не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.

Я прикусываю губу.

— Я одинаково люблю тебя и твою сестру — вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. — Она делает паузу, и её голос становится мягче. — Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.

В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь — нужно ли мне знать ответ.

— Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. — Она смеется. — Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.

— Я знаю это чувство.

— Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда — нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.

— То есть, если бы я не умел петь, ты бы не пихала меня, как богатенького сыночка, ко всем этим воротилам из индустрии?

Мама фыркает.

— Боже, нет. Я бы нашла какой — нибудь деликатный способ подтолкнуть тебя к выбору другой профессии

Я ей верю. Мама, может, полна сострадания, но не даёт волю иллюзиям. Трезво смотрит на вещи.

Она пододвигает тарелку через стол, и я откусываю бутерброд, не обращая внимания на то, что он только что со сковороды. Пока пытаюсь дуть на еду во рту, она смеётся и приносит стакан воды. Я запиваю, а затем, потому что мазохист, снова откусываю.

— Подожди, пока остынет, — упрекает мама, заливаясь смехом.

— Нет. Он слишком хорош. Лучше всего, когда сыр еще дымится. — Я медленно жую. — Эй, так... у меня есть несколько треков, по которым я хотел бы услышать твоё мнение. Я хочу отправить их Тоби на этой неделе.

Её глаза загораются.

— О, я бы с радостью. Мне не терпится услышать, над чем ты работал этим летом.

— Думаю, это одни из моих лучших работ, — признаюсь я.

— Ничего себе. Ты никогда не хвалишь свою музыку.

— Знаю, но... да, — хрипло говорю я. — Это хороший материал. Кажется, я нашел свое вдохновение.

Его зовут Блейк.

Но эту часть я оставляю при себе.

Все родители уехали в город на ночь, оставляя лодочный домик в распоряжении «Золотых мальчиков». Моя социальная батарейка отчаянно нуждается в подзарядке, так что я отказываюсь от вечеринки и остаюсь в главном доме. Джиджи тоже решает остаться, что срывает планы заманить Блейк наверх и трахнуть её до потери сознания.

Вместо этого мы втроём собираем пазл в столовой.

— Ничего себе, вы так много сделали вдвоём, — замечает Джиджи. Она любуется пазлом, который заполнен примерно на три четверти. — Сколько времени вы на это потратили?

— Мы делали понемногу каждый вечер, — говорит Блейк. — Я сделала большую часть неба, потому что этот мудак, видимо, слеп на чёрный цвет.

Джиджи усмехается.

— Что значит «слеп на чёрный цвет»?

— Он не может отличить оттенки чёрного.

— Потому что есть только один оттенок чёрного! — протестую я. — Он называется чёрный. — Я выхватываю два кусочка из коробки. — Видишь это? Это чёрный. А видишь этот? Тоже чёрный.

— Этот второй явно на пять тонов светлее, — надменно отвечает Блейк. — Он ближе к угольному. Придурок.

У меня отвисает челюсть.

— Знаешь, я не пытался унизить тебя, когда ты не могла отличить центр луны от лебединой шеи.

— Потому что они одного оттенка белого. — Она тычет пальцем в лебедя, потом в луну. — Белое и белое.

— Да. Белые с перьями. Белые с лунной пылью.

— Что, черт возьми, такое «лунная пыль»? Знаешь что? Мне плевать. Пошёл ты.

— Пошла ты.

— Я первая сказала.

— Я сказал вторым.

— Кхм. — Джиджи прочищает горло.

Мы оба смотрим на неё.

В животе всё сжимается. Потому что это моя сестра — близнец, а значит, я знаком с каждым её выражением лица, с каждым блеском в глазах, и сейчас...

— Вы спите, — обвиняет она.

В столовой повисает гробовая тишина. Блейк выглядит как олень, выбежавший на середину дороги и вот — вот готовый врезаться в лобовое стекло.

А затем, как человек, который не умеет врать, она выдаёт:

— Нет, не спим.

— Вот чёрт. — Джиджи тяжело вздыхает. — Ох, ребята, вы влипли. Как давно это продолжается? Все лето? Или началось недавно?

— Ни то, ни другое, потому что ничего не происходит, — упрямо говорит Блейк. Я молчу, и она умоляет меня взглядом. — Скажи ей, что ничего не происходит.

Губы Джиджи дёргаются.

— Да, близнец, скажи мне, что ничего не происходит.

Я стискиваю зубы.

— Ты будешь держать