я пошел прочь и шел с ощущением, что Фараон меня видит. Но оборачиваться не стал.

Я побежал домой.

Испуганный возглас и аханье — все это я стоически выдержал. А мама поверила, будто во время плаванья я наткнулся на канат и содрал на щеке кожу.

Потом я спросил, приходил ли или, может, звонил отец?

А больным притворяться мне вовсе не надо было. Я молча вошел в свою комнату и, сбросив кой-как одежду, забился в постель. Мама что-то говорила о чае и умывании, подтыкала под меня одеяло, но думала о своем; а на меня накатили одурь и возбуждение одновременно, и, как только она вышла, из глаз брызнули слезы. Глядя на разрисованный рыбами абажур, я думал о том, что больше уже никогда не засну спокойным и крепким сном усталого человека… Голова горела огнем.

Проснулся я оттого, что по комнате ходила мама и собирала мою одежду. Я лежал с открытыми глазами, но она ничего не замечала. Веки у нее были красные, а лицо совсем белое, словно покрытое толстым слоем пудры. Мама вообще любит плакать, но сейчас она плакала иначе: не неистовыми слезами, от которых плавится гнев, а совсем другими, исполненными истинного страдания, от которых лицо ее день ото дня становилось все бледней и прозрачней. А глаза у отца были в красных прожилках; он пил, чтоб взбодриться и говорить, потому что больше всего ему хотелось молчать — так он устал… Все перевернулось во мне — мама стояла у стола и невидящими глазами смотрела на зашторенное окно… Надо было ей что-то сказать… А голова горела, будто череп изнутри испепелял адский огонь.

Я предупреждающе шевельнулся.

— Я не сплю, — сказал я.

— У тебя болит голова? Давай измерим температуру, — встрепенувшись, сказала она, подошла к постели и села.

Как тяжело было видеть ее глаза, потухшие мамины глаза.

— Нет, не болит, — сказал я поспешно и протестующе. Она поняла и не шевельнулась. — Не болит, только жжет… внутри.

Тогда она стала гладить мой лоб — рука у нее была прохладная, и прохлада словно бы проникала сквозь череп.

— Где ты был? — спросила она.

Я промолчал.

— Не отпирайся, ты разговаривал с папой. Я же вижу! — непривычно тихо, просительно сказала мама. — Ты хочешь вернуть его домой? — продолжала она, убрав с моего лба руку.

— Голова горит, — сказал я быстро.

Она опять положила руку на лоб.

— Теперь-то ты видишь, какой трудный человек твой отец!

— Он работает, — пробормотал я.

— Работает! Заладили оба одно и то же, твердите, как заклинание. Я тоже работаю. Все работают. — Она опять сняла руку.

Тут я вспомнил о Кати — она же наверняка подслушивает.

— Кати не спит? — спросил я.

— Кати давно уже спит. Что с тобой?

— Голова горит.

— Давай положим мокрое полотенце.

— Внутри горит, — сказал я нетерпеливо.

Она чуть заметно улыбнулась, снова положила мне руку на лоб и потом, пока мы разговаривали, снимала только лишь на секунду.

— Попытайся заснуть, родной!

Внезапно в моем воображении всплыло папино лицо, его оживленные, с красными прожилками глаза, до неприличия грязная рубашка — я видел все так отчетливо, что должен был сейчас же сказать.

— У папы рубашка грязная.

— Что ты говоришь!

— У нее такой вид, как будто она валялась в грязи!

Она сидела поникшая и молчала.

— Этим он тоже позорит меня.

— Да нет же! Просто ему там плохо.

— Он этого сам хотел. Он нас бросил.

— Он скоро вернется.

— Он так сказал? — глаза ее блеснули, как внезапно вспыхнувшие фонарики.

Я не ответил и знал: сейчас я сделаю то, что прежде на миг лишь мелькнуло в сознании. Им самим не под силу, мне это легче.

— Он сказал, что ему очень не хватает тебя…

— Меня? — спросила она, и фонарики вспыхнули снова.

— Да. Тебя.

— Ты лжешь, мальчик! Зачем?

— Я не лгу. Он сказал это дважды! — Я смотрел на нее, не моргая, хотя глаза мне жгло нестерпимо.

— Ты бы лучше поспал, — сказала она.

— Он просил передать, — продолжал, я твердо, — чтоб ты простила его. Ему очень хочется, чтоб ты его поняла.

— Ты сочиняешь, мальчик! Твой отец никогда бы так не сказал…

— А вот сказал! — настаивал я решительно и капризно.

Мама заплакала, на секунду прижалась ко мне головой, потом с искаженным от рыданий лицом, запинаясь, сказала, что я весь горю и как было бы хорошо, если б отец умел так прекрасно лгать.

Я немного обиделся — она ведь попросту назвала меня лжецом. Но за день я уже так измотался, что хватило мне под завязку. И чувствовал: еще минута, и я не просто заплачу, а закричу, завою.

— Больше голова не горит, — пробормотал я и снял со лба ее руку.

— Спи, родной, — сказала она, простилась и вышла, но вскоре вернулась и заставила меня проглотить таблетку. Это было снотворное. Смежив веки, я увидел какой-то радужный свет, и так странно было мне сознавать, что вот и я засыпаю с помощью снотворного.

В щель между шторами проникал дневной резкий свет. Выходит, я все проспал. И все-таки я не вскочил, потому что в голове гвоздем сидела мысль: отца дома нет, я принял снотворное, так что ничего удивительного. За дверью слышались шаги и возня Кати. Может, позвать?

— Кати!

Она вошла сразу, уже в школьном фартуке.

— Который час, Кати?

— Без четверти два. Не расстраивайся… Мама не велела тебя будить. Что с тобой было?

Информируя ее, мама, должно быть, в подробности не вдавалась.

— Ничего, — сказал я и отвернулся.

— Здорово тебе всыпали! — В ее голосе звучали ехидство и сочувствие. Она раздвинула шторы, и в комнату хлынул яркий солнечный свет.

Ни разу в жизни я не спал до двух часов дня. Невесело… Что будет дальше?

— Есть хочешь? — спросила Кати. — Не хлеб с жиром. Вечером мама сварила мясной суп. Встань, поешь.

— Потом.

— Где тебя избили?

— Меня не избили.

— Я же вижу, — сморщившись, протянула Кати. — Вечно со всеми ты ссоришься.

— Семейная черта, — отрезал я. Имел-то в виду я только ее, но вдруг меня осенило, что это, и правда, относится ко всей нашей семье.

— Уж ты бы лучше молчал. Ты ведь ссоришься больше всех.

Я задумался. С ней-то ссориться, в общем, не стоит.

— У нас каждый считает, что все кругом виноваты, разумеется, кроме него…

Кати сразу взвилась.

— Я сейчас же позвоню папе и скажу… — начала она с жаром и вдруг осеклась.

Я облокотился о подушку.

— Что именно?

— Чтоб он шел домой!

— Кретинство! — сказал я и лег.

— А что мне ему сказать? — спросила она непривычно кротко, присела