поискал глазами куда повесить плащ, не нашёл. Положил на стол. – Покайтесь, дочь моя и…

Он притянул табурет к кровати, прочитал положенные молитвы на латыни, осенил себя крестным знамением и сел.

– Я никогда не исповедовалась прежде, отец мой, – всхлипнула женщина.

Она лежала, поджав ноги к груди, полностью накрытая одеялом.

– Что ж… Когда-то нужно начинать.

– Когда мне было семь лет, я украла кошелёк. Накупила на все деньги конфет. А потом раздавала их за поцелуи…

– Что ж… дети есть дети. Продолжай.

– Украла рыбу со стола, а когда кухарка пожаловалась и меня наказали, подложила ей в только приготовленный кекс живую мышь…

Падре вздохнул.

– Майя, милая, мы так с тобой не успеем до заката. Оставь детские грехи. Бог простит их…

– Я не хочу умирать! – всхлипнула несчастная. – Падре, я не хочу умирать!

– Тебе нужно смириться, дочь моя. Мы все умрём рано или поздно. Продолжай.

– Мне было четырнадцать лет, когда я потеряла девственность… Но мне так стыдно, падре, пожалуйста, наклонитесь ниже, я вам на ухо расскажу…

– Не стоит, дочь моя. О блуде не стоит рассказывать подробнее.

– Но там не только блуд! Блуд это, в конце концов, такие мелочи… приятные…

Падре покраснел. С упрёком взглянул на одеяло.

– Нельзя так говорить, дочь моя! Грехи все ужасны…

Одеяло всхлипнуло.

– Я не могу произнести вслух то, что было потом. Мне ужасно стыдно, святой отец.

– Но мы здесь одни, тебя никто не услышит!

– А мухи?

Падре снова тяжело вздохнул. Наклонился… Под одеялом что-то горячо зашептали, и тонзура священника начала наливаться алым. Однако, прежде, чем она побагровела, одеяло внезапно взбрыкнуло, обхватило его за шею, повалило на кровать, забило рот…

– Простите, святой отец, – выдохнул тоже весь красный и взлохмаченный Бертран, садясь верхом на пытающегося вырваться священника и крепко связывая его руки верёвкой. – Последний мой грех: обман священника и непослушание властям. Каюсь.

– А одежду снять? – хмуро уточнила я, откинув полотняную завесу нужника и выходя в комнату.

– Тебе и плаща хватит. А красть у падре нехорошо.

– Какая разница: плащ украсть или сутану?

– Не кощунствуй!

Бертран возмущённо взглянул на меня, и я поняла, что разница есть. Кот заботливо накрыл священника одеялом. Он уже заменил его угол во рту пленника кляпом, боюсь даже представить, из чего сделанным.

– Ну вот, я выйду из башни, а дальше? – спросила я, набрасывая плащ на плечи, а капюшон на голову.

– Помнишь, какой дорогой тебя привезли?

– Да.

– Дуй по ней. Стражникам на входе скажешь, что тебя вызвали к умирающему. А в городе постарайся потеряться. Сегодня воскресенье, базарный день. Гуляющих будет много. Ну и переоденься. Иначе найдут.

– А дальше?

Бертран пожал плечами:

– Потом придумаем.

– Придумаем? Мы с тобой? Но тогда надо договориться, где мы встретимся…

Кот покосился на мычащего падре, затем ловко накрыл его голову подушкой и прошептал:

– На базаре. Я тебя найду.

– А сам как убежишь?

Парень насмешливо взглянул на меня:

– Беги. У тебя времени мало.

Я направилась к двери. Обернулась:

– Слушай, а то, в чём ты каялся… Ты же придумал, да?

Его глаза сверкнули возмущением:

– Нельзя лгать на исповеди! – наставительно ответил он.

Понятно.

Я постучала и, стараясь подражать старческому голосу священника, просипела:

– Исповедь завершена.

Дверь грохнула и открылась. Я невольно обернулась. Бертрана уже не было.

– Чёй-то с ней? – угрюмо спросил стражник, кивнув на тело, мычащее на постели.

– Женщины, – устало отмахнулась я. – Рыдает о грехах.

И вышла. Мужик понимающе кивнул, плотно затворил дверь, грохнул щеколдой.

Я пошла вниз по винтовой лестнице, низко склонив голову. Сердце билось пойманным щеглом. Пришлось чуть приоткрыть рот, чтобы дышать. Неужели, свобода? Впервые за долгое время…

Винтовая лестница вывела в коридор. Я пошла по нему. Здесь суетились слуги и, проследив откуда идут те, у кого на плечах не растаял ещё снег, я поспешила в ту сторону. Чёрная лестница вывела меня во двор. Я обошла королевский замок. Погода стояла удивительная: ярко светило солнце, но при этом из редких белых облаков сыпался снег. А вернее, снежная крупа. Стараясь не сорваться в бег, двинулась по аллее между стриженных туй, и та вывела меня к готическим воротам, которые охраняли рослые стражники.

– Святой отец? – забасил один из них, вытирая заиндевелые усы.

Хорошие усы. Длинные. Наверное, должны закручиваться кольцами, но сейчас они свисали почти до ключиц. Я закашляла, прикрывая рукой горло. И только сейчас поняла, что обута в женские туфельки. Ох ты ж…

– Исповедь. К умирающему, – просипела, изо всех сил делая вид, что глобально простужена.

Меня пропустили.

Но выдохнула я только, когда пересекла подъёмный мост и по тропинке между каких-то обнажённых деревьев спустилась с холма в город.

Здесь действительно царило оживление. Толпы народа запрудили улицы. Мамашки с детьми, подростки, солидные мужчины с брюшками, молодые девицы, то и дело хихикающие и заливающиеся румянцем, парни, всячески бросающие влюблённые взгляды направо и налево – все они были разряжены в цветастую одежду, преисполнены веселья и предвкушения чего-то эдакого.

Я шла и шла, с любопытством оглядываясь.

Европейский город. Узкие улицы, высокие черепичные крыши. Гладкий булыжник под ногами. Я направилась в ту же сторону, куда и основная масса народа. Меня захлестнула всеобщая радость и чувство свободы. Как же давно я такого не испытывала! Разумом понимала, что это – иллюзия. Я – в чужом мире. Как отсюда выбраться – не знаю. Будущее туманно и не определено. И всё же…

Маленькая победа. Счастье отстроченной смерти.

Кому-то может не понравится ощущение замкнутости в средневековых городах, эта особая малость пространства вокруг, но я боюсь пространств. И людей.

Кстати, я же боюсь людей? Разве нет?

Кажется, уже нет.

Рынок тоже оказался небольшим. Отчасти он располагался в здании, отдалённо напоминающем гостиный двор: арки, колонны. Но большая часть его выплеснулась на улицы, словно забродивший компот. Я ходила между прилавков, слушала возгласы, приглашающие померить или попробовать, и думала, как бы мне переодеться. Денег-то у меня нет.

Украдкой взглянула на обручальное кольцо. Продать? Вряд ли. Скорее всего, продажа драгоценности привлечёт ко мне излишнее внимание. Может, она – фамильная, например? А что? Кольцо многоразового пользования: женился, убил жену, снял кольцо с пальца – передал следующей. Удобно.

– Сударыня, – вдруг замурлыкала